evolist (evolist) wrote,
evolist
evolist

Categories:

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Окончание. Начало здесь и ранее.

Упомянутое нами представляет собой лишь один из многих симптомов борьбы между двумя мирами, которая в Древней Элладе так и не достигла решительного результата. «Традиционным» сосредоточием [14] эллинского культа были ахейский Зевс в Дельфах и гиперборейское почитание света. Равным образом, в эллинских идеалах культуры как «формы» и превалирования космоса над хаосом сохранялся дух северного арийства; он ассоциировался с героическими и солярными мифами и отвращением ко всему неопределенному, беспредельному, ἄπειρον. Но принципу дельфийского Аполлона и олимпийского Зевса не удалось ни воплотить себя в универсальном теле, ни одержать окончательную победу над элементом, олицетворяемым демоном Пифоном (чье ритуальное умерщвление каждые восемь лет воспроизводилось заново) и тем подземным змеем, который фигурирует в древнейшем субстрате олимпийского праздника Диасии. Наряду с таким видением культуры – как духовной формы, героических мотивов и мысленной транспозиции уранической темы в олимпийской сфере – мы находим: а) неумолимое развертывание афродитизма, чувственности, дионисийства и эстетства; б) превалирование мистической и ностальгической направленности в орфической духовности; в) тему искупления; г) созерцательный деметрическо-пифагорейский взгляд на природу; и е) «вирус» демократии и антитрадиционализма.

[14] Значимость Дельф как «полюса» смутно сохранялась у греков, видевших в них как «омфалос», т.е. «центр» земли и вселенной; в любом случае, они рассматривали институт дельфийских амфитрионов как сакральные узы, связывающие их с тем, что находится над и вне партикуляризма отдельных городов-государств.

Хотя в эллинском традиционализме сохранились следы северно-арийского этоса, в данном контексте подобный индивидуализм проявлял себя как ограниченность; не в состоянии был он и противостоять влиянию древнего субстрата, из-за которого в итоге деградировал в русле анархизма и деструктивности; то же неоднократно происходило в Италии вплоть до времен Ренессанса. Правда, на тех же нордических тропах, проторенных дельфийским Аполлонам, возник Александр Великий с его уникальным планом реорганизации Эллады в империю [15]. Но как бы то ни было, греки не были достаточно сильны, чтобы придерживаться универсальности, внутренне присущей идее империи. Македонский имперский πόλις вместо интеграции подвергся диссолюции. В этом «полисе» единству и универсальности так же пришлось столкнуться с тем, что привело к демократическо-антитрадиционному кризису; происходило разрушение и уравнивание – а не суммирование плюралистического и национального элементов, обеспечивших прочный фундамент как культуре, так и традиции отдельных эллинских городов; именно здесь ограниченность греческого индивидуализма и партикуляризма проявили себя особенно явно. Причина упадка империи Александра, которая могла бы положить начало новому великому индо-европейскому циклу, обязана не только исторической случайности. Когда его держава клонилась к закату, холодная и солнечная чистота древнего эллинского идеала стала уже лишь памятью прошлого. Факел традиции был перенят другими.

[15] Знаменательно, что аполлонические Дельфы, традиционный центр античной Эллады, не колебался перед тем, чтобы откреститься от «национальной идеи», как только он вступал в контакт с теми традициями, которые воплощали сходный с ним самим дух – как это было в пятом веке до н.э. в случае с персами и в четвертом – с македонянами. Персы, в свою очередь, практически признали в гиперборейском Аполлоне свое божество; при эллинизме часто имеет место слияние культов Аполлона и Митры, а у персов – уподобление Ахура Мазде Зевса, Вертрагне – Геракла, Анахите – Артемиды и так далее. Это – нечто большее, чем просто «синкретизм».

Мы упоминали об одновременном кризисе, случившимся с различными традициями в период между седьмым и пятым веками до н.э.; как будто бы ни с того, ни с сего образовались новые скопища негативных сил, чтобы смести шаткий старый мир и дать место новому. За пределами Запада силы эти были большею частью нейтрализованы за счет реформирования, восстановления и образования заново традиционных манифестаций; но на Западе им удалось прорвать плотину традиции, стремясь все дальше в преддверии окончательного коллапса. Ранее мы обсуждали декаданс, наблюдавшийся в Египте, Восточном Средиземноморье и Израиле; теперь же такой упадок достиг и Греции. На греческой земле гуманизм (характерный для Железного Века) образовался как следствие появления религиозного сентиментализма и увядания среди людей вирильных сакральных идеалов. Гуманизм в итоге повлиял и на другие аспекты эллинства; он ознаменовал пришествие философской мысли и сциентистского подхода. Никакой более менее внятной попытки со стороны традиционализма блокировать натиск этих тенденций припомнить нельзя [16]; вместо этого состоялся последовательный процесс развития секулярной и антитрадиционной критики, который можно уподобить распространению рака в здоровой и несекуляризированной ткани пока еще сохранявшихся в Греции доктрин.

[16] В Индии буддизм, противопоставивший жреческим философским спекуляциям свои практичность и реалистичность, возник примерно в то же время, что и философы на греческой арене.

Современному человеку это может быть неведомо, но первенство «мышления» представляет собой лишь маргинальный и относительно недавний феномен – хотя и не настолько недавний, как тенденция рассматривать природу под исключительно физическим углом. Образы философа и физика возникли как продукт дегенерации, достигшей в последнем, Железном Веке свой продвинутой стадии. Процесс «расцентрирования», который через ранее упомянутые фазы привел к отчуждению человека от его истоков, имел целью трансформировать людей из «сущих» в «существующих», чей центр находится вне их самих, во всего лишь призраков или в «обрубки», все еще питающиеся, тем не менее, иллюзорной способностью постигнуть истину, целостность и жизнь своими собственными усилиями. В Элладе перемещение с «символического» плана на уровень «мифов», с присущими ему персонификациями и латентным «эстетизмом», предвосхитил первый этап декаданса. Потом, после низведения богов до мифологических фигур, их превратили в философские концепции, то есть либо в чистые абстракции, либо в объекты эзотерических культов. Эмансипация индивида, под маской «мыслителя», от Традиции и утверждение разума как инструмента безудержной критики и профанического знания взросли на задворках того исторического становления, ранние характерные проявления которого обнаруживаются в Греции.

Указанный тренд достиг своего предельного завершения уже намного позже – после эпохи Возрождения; точно так же гуманизм в виде религиозного пафоса стал доминировать во всем совокупном цикле цивилизации лишь после прихода Христианства. В Греции философия имела точку опору не в себе самой, но в метафизических и мистериософских деталях, отражавших традиционные учения; более того, ей всегда сопутствовали – даже в эпикуреизме и скептицизме – элементы духовного формирования, аскетизма и автаркии. Несмотря ни на что, греческие «физики» продолжали заниматься «теологией»; только невежество некоторых современных историков позволяет заявлять, что, например, «вода» Фалеса или «воздух» Анаксимандра соответствуют реальным материальным стихиям. Кое-кто, наподобие Сократа, даже пытался применить новый герменевтический принцип против него самого в целях частичной реконструкции пошатнувшегося порядка.

Сократ считал, что посредством философской концепции возможно как преодолеть произвол частных мнений и индивидуалистических, дезинтегрирующих моментов софистики, так и помочь обнаружению универсальных и свериндивидуальных истин. Данная попытка была, однако, обречена на неудачу, приведя к еще более фатальной девиации: замене духа дискурсивным мышлением и представлением в качестве Бытия того, что, хотя и является образом Бытия, но все же остается небытием, людским и оторванным от реальности творением, чистой абстракцией. Хотя философствование уже открыто обнаруживало свои негативные черты у ряда авторов [17], сигнализируя о явной угрозе, а то и падении, самое опасное искушение и наиболее обманчивая иллюзия состояли в попытках понять Универсальное и Бытие исключительно через них самих (то есть рационалистически и философски), трансцендируя за счет концептуализаторских и риторических [18] приемов частный и переменный характер чувственно постигаемого мира; такой образ мысли стал со временем инструментом гуманизма и того глубокого, корруптивного ирреализма, который столетиями спустя увлек в плен западный мир.

[17] Некоторые, подобно Протагору, утверждали, что «человек – мера всех вещей» и применяли герменевтический принцип в индивидуалистском, деструктивном и софистическом качестве.

[18] Мы здесь используем терминологию Михельштедтера (La persuasion e la retorica, Флоренция, 1922); он живо проиллюстрировал упадок сократовских концепций и философски неустойчивый характер доктрины «бытия» у элеатов.

«Объективизм», который некоторые историки философии усматривают в греческой мысли, был той опорой, благодаря которой она, вольно или невольно, отошла от традиционной мудрости и традиционного мировоззрения. Как только опора эта рухнула, мышление стало постепенно превращаться в «разум-в-себе», утрачивая любые намеки на трансцедентное и сверхразумное и достигая конечной кульминации в современном рационализме и кантовском критицизме.

В заключение упомянем еще один аспект произошедшего в Греции «гуманистического» переворота: гипертрофированное, профаническое и индивидуалистическое развитие искусств и литературы. В сравнении с силой своих истоков оно должно рассматриваться как проявление дегенерации и распада. В чем только не обнаруживают, следуя за корявыми внешними формами, расцвет античности, однако ее внутренняя сакральная реальность без всякого экспрессионизма транслировалась в величие чистого и свободного мира. И лучшая эпоха в истории Эллады – это так называемые древнегреческие «Средние Века», характеризуемые их эпосом и этосом, их идеалами олимпийской духовности и героического преобразования. Цивилизованная, философская Греция, «мать искусств», которой современные люди столь сильно восторгаются и всецело сочувствуют, была Грецией сумеречной поры. Это ясно чувствовали уже те, кто все еще хранили в незамутненном состоянии мужественный дух ахейской эры, то есть первые римляне; достаточно прочесть у Катона (234-149 гг. до н.э.) презрительные высказывания, где идет речь о новой поросли «философов» и беллетристов [19]. Эллинизация Рима, проходившая в подобном, продвигаемом поэтами, писателями и учеными, гуманистическом и чуть ли не просвещенческом, ключе, во многом была прелюдией его собственного упадка. В целом, несмотря на отдельные сакральные и символические элементы, которые временами сохраняли в себе греческое искусство и литература за рамками индивидуальности своих творцов, дела обстояли именно так.

[19] Авл Гелий, «Аттические ночи», 18.7.3.

Subscribe

  • Клаудио Мутти. Римская религия и Ислам.

    Публикуется в сокращении. Перевод мой. Было два автора, которые пытались состыковать отдельные аспекты в Исламе и римской…

  • (no subject)

    С.Х.Наср : «Сегодня на Западе можно выделить три типа работ по суфизму. Академические труды востоковедов варьируются от (1) вреднейшей…

  • С.Х.Наср о встрече с Юлиусом Эволой

    «Хотя Цолла не был связан с Юлиусом Эволой, он однако организовал мне встречу с самым известным крипто-традиционалистским автором Италии,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments