Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Окончание. Начало здесь и ранее.

Упомянутое нами представляет собой лишь один из многих симптомов борьбы между двумя мирами, которая в Древней Элладе так и не достигла решительного результата. «Традиционным» сосредоточием [14] эллинского культа были ахейский Зевс в Дельфах и гиперборейское почитание света. Равным образом, в эллинских идеалах культуры как «формы» и превалирования космоса над хаосом сохранялся дух северного арийства; он ассоциировался с героическими и солярными мифами и отвращением ко всему неопределенному, беспредельному, ἄπειρον. Но принципу дельфийского Аполлона и олимпийского Зевса не удалось ни воплотить себя в универсальном теле, ни одержать окончательную победу над элементом, олицетворяемым демоном Пифоном (чье ритуальное умерщвление каждые восемь лет воспроизводилось заново) и тем подземным змеем, который фигурирует в древнейшем субстрате олимпийского праздника Диасии. Наряду с таким видением культуры – как духовной формы, героических мотивов и мысленной транспозиции уранической темы в олимпийской сфере – мы находим: а) неумолимое развертывание афродитизма, чувственности, дионисийства и эстетства; б) превалирование мистической и ностальгической направленности в орфической духовности; в) тему искупления; г) созерцательный деметрическо-пифагорейский взгляд на природу; и е) «вирус» демократии и антитрадиционализма.

[14] Значимость Дельф как «полюса» смутно сохранялась у греков, видевших в них как «омфалос», т.е. «центр» земли и вселенной; в любом случае, они рассматривали институт дельфийских амфитрионов как сакральные узы, связывающие их с тем, что находится над и вне партикуляризма отдельных городов-государств.

Collapse )

Заметки о Рисорджименто

По материалам альманаха “La Cittadella”.

Когда в 1871 году итальянский парламент перенесли в Рим – новую столицу объединенной страны – его резиденцией было выбрано палаццо Монтечиторио на Марсовом поле, т.е. в том самом месте (mons Citatorius), где в античные времена собиралось римское Народное собрание.

В первой четверти XIX века в Болонье – старинном центре римского права – было создано тайное общество, поставившее целью возрождение Римской империи. Императорскую корону было решено предложить Наполеону, пребывавшему в то время в изгнании на острове Эльба – и если бы не «Сто дней», кто знает, как могла бы пойти история? Справедливости ради: в 1810 году в связи с рождением у Бонапарта наследника – «римского короля» – Рим был объявлен «второй столицей» Французской империи, а на Капитолии, на месте нынешнего «Витториала», планировалось соорудить дворец императора.

 Итальянский триколор – аллюзия на Беатриче, которая является Данте сначала в красном (Vita Nova, II, 3), затем – в белом (там же, III, 1) и, наконец, в зеленом («Чистилище», XXX, 31-33). Эти же цвета доминируют у Вергилия при описании Елисейских полей («Энеида», VI, 638-641 и 665). Согласно византийской традиции, им соответствуют также три партии на ипподроме: russati, albati и virides (четвертая – veneti – появилась позднее), покровителями которых были, соответственно, Марс («красные»), Юпитер («белые») и Венера («зеленые»).

(«Синим» покровительствовал Сатурн или Нептун. По Ж.Дюмезилю, синий/зеленый – два оттенка одного и того же цвета.)

В основанном Ромулом городе эти цвета символизировали три первоначальные трибы: Titienses (зеленый; север), Ramnes (белый; центр), Luceres (красный; юг). Указанные колера поднимались над Капитолием для созыва куриатских комиций (album – сакральность), центуриатных комиций (roseum – воинственность) и комиций триб (caeruleum – производительность).

(no subject)

Генон не жаловал Японию, но более чем сочувственно относился к Китаю (даже пост-1911 г.). В одной из его заметок есть фраза про то, что Тибет – неотъемлемая часть Поднебесной и у Далай-ламы не может быть никаких властных прерогатив.

Тем не менее, уже несколько трудов мэтра переведено на японский язык.







Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

Кризис сакрально-аристократических «ансьен режимов» в греческих городах примерно совпал по времени с распространением дионисийской «эпидемии». Революционный фермент способствовал изменению характера древних институтов, исконных взглядов на государство, закон и даже собственность. Отмежевывая светскую власть от духовного авторитета, поощряя электоральную систему и утверждая инстанции, становящиеся все более открытыми для низших социальных страт – «нечистой» аристократии (т.е. касте торговцев в Афинах и Куме) и, в итоге, даже плебсу, покровительствуемому народными тиранами (в Аргосе, Коринфе, Сикионе и т.д.) – данный революционный фермент в итоге породил демократию. Царская власть, олигархия, буржуазия и, в конце концов, нелегитимные правители, получившие власть исключительно благодаря персональному престижу и тяготеющие к демосу – таковы нисходящие фазы произошедшей в Греции инволюции, которая имела место также в Риме и масштабно наблюдается в современной цивилизации.

Именно греческая демократия, в большей, нежели подчинение греческой культуры, степени должна рассматриваться как победа Малой Азии и Юга над примордиальными эллинскими народностями, слишком слабыми и разрозненными для реакции [11]. Сей политический феномен тесно связан с подобными же проявлениями, более непосредственным образом затрагивающими духовную сферу, в виде, например, демократизации концепции бессмертия и понятия «герой». Элевсинские мистерии Деметры могут пониматься как сублимация, благодаря своей изначальной чистоте и аристократическому эксклюзивизму, древнейших до-эллинских таинств; но прежний субстрат вновь поднял голову, как только к ритуалу, участниками которого достигались «неравные посмертные доли», стали допускаться всяк и каждый, что подготовило почву, на которой в полную силу взросло Христианство. Таким путем возникло и распространилось по греческой земле странное определение «бессмертия», как если бы т.н. «бессмертие» было свойством, исходно присущим душе любого смертного существа; одновременно термин «герой» додемократизировался до того, что в некоторых местностях (например, в Беотии) данного титула стали удостаиваться люди, чья единственная заслуга заключалась в том простом факте, что они умерли.

[11] Бахофен (“Mutterrecht”, 247-249) высветил интересную вещь, а именно – что народные тираны обычно получали власть от женщин и наследовали ее по женской линии. Таково одно из свидетельств взаимосвязи между демократией и гинекократией, отмечаемое и в эпоху чужеземных царей Древнего Рима.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

В отличие от хтонического ритуала, имеющего отношение к аборигенному и пеласгическому слою, которому были присущи страх перед демоническими силами (δεισιδαιμονία) и всепоглощающее чувство «инфецированности» злым началом, от которого необходимо избавиться, или ощущение трагической стихии, которое нужно гнать прочь (ποποπμαί), олимпийский ахейский ритуал имел дело исключительно с такими взаимоотношениями с богами, которые носили ясный и точный характер, и боги мыслились в позитивном ключе как принципы благотворных влияний, общение с которыми не привносит элемента ужаса, а, напротив, содержит черты и «свойскости», и достоинства, присущие отношению “do ut des” в высшем его смысле [7]. Судьба (т.е. Гадес), стерегущая большую часть живущего в «темную эпоху» человечества, не пугала этих мужественных людей, но встречала с их стороны холодное и бесстрастное противостояние. Высшие чаяния этих «малых числом» обретали покой в чистоте пламени, которому ритуально предавались (для окончательного освобождения) тела героев и великих вождей, в обряде кремации, противоположном погребальным практикам, символизирующим возвращение в утробу Матери-Земли, которые обнаруживаются у представителей до-эллинских, пеласгических популяций [8]. Мир древней ахейской души не ведал пафоса избавления и «спасения»; в нем игнорировались всяческие экстазы и мистические восхождения. Здесь также важно различать дифференцированные части того, что кажется единым целым; необходимо восстановить в своих антитетических истоках, что из них внутри эллинской цивилизации к чему относится.

[7] См. J.E.Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion (Cambridge, 1903), 4-10; 120; 162. Данная работа содержит несколько ценных наблюдений относительно оппозиции в рамках греческой религии между ахейским олимпийским и хтоническим ритуалами.

[8] См. W.Ridgeway, Early Age of Greece (506 и далее; 521-525), где противопоставляются кремационные практики северного арийского происхождения и погребальные – греко-пеласгического; такое различие отражает уранический и теллурический взгляды на потусторонний мир. Кремация тел применялась теми, кто жаждал раз и навсегда избавиться от психических остатков «умершего», поскольку эти остатки рассматривались как злотворные, или теми, кто представлял душу «героя» обитающей в месте, тотально отдаленном от Земли; данного места можно достичь лишь через уничтожение последних связей с жившим (т.е. трупом), словно через радикальное очищение. Погребальный ритуал выражает идею возврата «земли к земле» и зависимости от истоков, понимаемых теллурически. Во времена Гомера данный обряд был практически неизвестен, равно как и понятие «ада» и адских мук.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Из книги «Восстание против современного мира». Перевод мой.

При изучении Западного мира и особенно Древней Эллады необходимо учитывать два аспекта. Первый связан со смыслами, аналогичными тем, которые мы ранее выявили при рассмотрении процесса формирования других великих цивилизаций; смыслы эти касаются мира, не ставшего еще секулярным и все еще пронизанного общим принципом «сакрального». Второй аспект относится к процессам, предваряющим последний гуманистический, светский и рационалистический цикл; именно благодаря ним многие современные люди радостно усматривают в Греции исток своей собственной цивилизации.

В эллинской цивилизации присутствует также гораздо более древний эгео-пеласгический субстрат, в котором с новой силой проявил себя лейтмотив атлантической цивилизации Серебряного Века, особенно в форме деметризма, наряду с частыми темами более низкого порядка, инспирированными хтоническими и демоническими культами. Над этим субстратом и в оппозиции к нему обнаруживаются уже типично эллинские формы данной цивилизации, созданные ахейскими и дорийскими племенами, характеризуемые олимпийским идеалом гомеровского цикла и культом Аполлона Гиперборейского. Победоносная борьба Аполлона против змея Пифона, запечатленная в изображении на храме Аполлона в Дельфах (до введения данного культа Дельфы были оракулом Матери Геи, связанной с демоном вод – атланто-пеласгическим Посейдоном), представляет собой один из многоуровневых по значению мифов: в нем описываются как метафизические события, так и борьба между расой, поклоняющейся Урану, и расой, практикующей хтонический культ. Необходимо также иметь в виду побочные продукты возрождения изначального субстрата, проявившегося в триумфе ряда разновидностей дионисизма, афродитизма, пифагорейства, а также других духовных направлений, связанных с хтоническим культом и ритуалом, включая соответствующие общественные и моральные формы.

Верно это и в этическом плане. Исходя из подобной перспективы, мы можем выделить три страты. К первой примыкают остатки рас, абсолютно чуждых расам северо-западного или атлантического цикла, а тем самым и индоевропейцам. Вторая страта, вероятно, образовалась ответвлением от западно-атлантической расы, проникавшей в древности вплоть до Средиземноморья. Данная страта может быть названа палео-индоевропейской, хотя при этом нельзя упускать из виду ее внутреннее преобразование и инволюцию; с ней непосредственно связана пеласгическая цивилизация. К третьей страте относится эллинское население северо-западного происхождения, мигрировавшее в Грецию в относительно недавнее время. Такая тройственная стратификация, а также динамика соответствующих воздействий, присутствовала и в италийской цивилизации. Применительно к Элладе, она, возможно, находила отражение в трех классах спартиадов, периэков и илотов у жителей Спарты. Трех-, а не традиционная четырехчастная структура объясняется наличием аристократии, носившей одновременно и воинский, и сакральный характер; так было с Гераклидами или Гелеонтами, «сияющими», претендовавшими на символическое происхождение от Зевса или Гелеона.

С учетом враждебного отношения, которое проявляли греческие историки при описании пеласгов, и связи, которая зачастую устанавливалась ими между пеласгическими и сиро-египетскими культами и обычаями, признается чужеродность ахейского мира предшествовавшей ему пеласгической цивилизации [1] – причем даже современными исследователями, установившими родство и сходство в обычаях и типаже между цивилизацией ахейцев и дорийцев, с одной стороны, и северо-западными племенами кельтов, германцев, скандинавов и даже арийцев Индии, с другой [2]. Характер сил, столкнувшихся друг с другом в античной и доисторической Греции, наглядно иллюстрируется следующими факторами: а) простая линейная чистота, геометрическая и «солнечная» ясность, эссенциализм и простота, символизирующие освобождение, могущество и примордиальность и лежавшие в основе дорических форм и дорического космоса, противостояли хаотическому органицизму, использованию животных и растительных символов, превалировавших в следах крито-минойской цивилизации; б) сиятельные олимпийские фигуры противостояли богам-драконам и человеко-змееям, демонам с ослиными головами и черным богиням – с лошадиными, магическим культам подземного огня или божеств вод. Одним из нарративов доисторической Греции был рассказ о легендарном государстве Миноса, воцарившегося в стране пеласгов, где Зевс считался хтоническим демоном и, следовательно, смертным созданием [3]; где черная Мать-Земля была величайшим и могущественнейшим из божеств; где в качестве доминирующих мы находим культы (связанные с женским элементов и, возможно, имеющим отношение к египетскому декадансу [4]) Геры, Гестии, Фемиды и нереид; и где высшей планкой духовности были лунные мистерии Деметры, характеризующиеся гинекократической транспозицией ритуалов и общественных норм [5].

[1] Геродот («История» 1.56; 8.44) рассматривал первых ионийских обитателей Афин как пеласгов и называл их язык «варварским», т.е. не-эллинским.

[2] W.Ridgeway, The Early Age of Greece (Cambrodge, 1901), 1.337-406; 407, 541. Данная работа содержит ряд ценных мыслей относительно разделения между нордическими и пеласгическими компонентами эллинской цивилизации, хотя автор и делает акцент больше на этнической, чем на духовной оппозиции между ними.

[3] Калимах, «Гимн Зевсу», 5.9.

[4] Геродот, «История», 2.50. Существуют две традиции, связанные с пеласгическим Миносом: в первой он предстает как справедливый царь и божественный законодатель (его имя имеет интересные этимологические параллели с индийским Ману, египетским Менесом, германским Mannus и, возможно, латинским Нумой); во второй – как жесткий и демонический властитель, правитель вод. Вражда между эллинами и Миносом относится ко второй из этих традиций.

[5] Как писал Бахофен: «Гинекократия – часть наследства тех рас, которые Страбон (7.321; 7.572) рассматривал как варварские и как ранних до-эллинских обитателей Греции и Малой Азии, чьи повторяющиеся миграции дали начало античной истории, также как в более позднюю эпоху волны северных народов – истории наших времен» (Mutterrecht, 43). Другой историк, Доменико Моссо (Origini della civiltà mediterranea, 128) показал, что жрицы, изображенные на саркофаге из Агиа Триады, отвечали за наиболее ответственные жреческие функции, мужчинам же доводились лишь второстепенные роли. Моссо указал также на то, что минойско-пеласгическая религия в течении длительного времени сохраняла свой матриархальный характер, и что привилегированный статус женщин, не только в ритуальной, но и в общественной жизни (Escursioni nel Mediterraneo, 216, 221), характеризовал как минойскую, так и этрусскую цивилизации.

Продолжение следует.

(no subject)

Один известный бельгийский традиционалист в процессе исследования имперской традиции "Уагаду" древней Ганы (имеющей, к слову, то же – атлантическое – происхождение, что и египетский герметизм), высказал интересное мнение, что негроидная раса наименее подвержена процессам солидификации космоса.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение

Фундаментальной вехой в истории Рима стала революция римского патрициата в 509 году до Р.Х., в результате изгнания второго Тарквиния положившая, наряду с убийством Сервия, конец иностранной династии и сломившая иго предшествовавшей цивилизации – практически в то же время, когда в Афинах произошли свержение народных тиранов и дорическая реставрация (510 год до Р.Х.). После этого не так уж важно отслеживать перипетии внутренней борьбы, искажения смысла патрицианского сопротивления и наступления в Риме плебейской узурпации. Центр сместился изнутри вовне. Мы должны рассматривать не столько компромиссный путь, по которому вплоть до периода Империи протекала преемственность ряда институтов и законов, сколько «миф» исторического становления римского величия. Несмотря на сохранение или инфильтрацию в социальную ткань Рим чужеродных и южных элементов, те политические институты, которым эти элементы были присущи изначально, привнести не удалось; фактически, подобные попытки либо беспощадно пресекались, либо начисто замещались иной, антитетической, более благородной цивилизацией.

О чем следовало бы поразмыслить в этой связи, так это о заметном, просто необычном остервенении, с которым Рим уничтожал центры предыдущих цивилизаций, особенно этрусской, начисто стирая следы их господства, их обычаев и даже их языка. И Альба, и Вейи (город Царицы Юноны), и Тарквиния, и Лукомония – все исчезли из анналов истории (41). В этом разрушении мы находим ощущение исполненного предопределения, не просто засвидетельствованного, но методически реализованного руками той расы, которая всегда верила, что своим величием и счастливой фортуной она обязана божественным силам. Следующим обреченным пасть городом была Капуя, сосредоточие южной слабости и сибаритства, олицетворение «культуры» эстетствующей афродитической Греции, не затронутой более дорическим импульсом; этой цивилизации суждено было увлечь за собой и обессилить некоторый сегмент римского патрициата. Особенно остро две данные традиции схлестнулись друг с другом в годы Пунических войн, будучи представлены конкретными политическими силами и реалиями. Вслед за Бахофеном (42) мы можем заявить, что после разрушения Карфагена (146 год до Р.Х.), града Богини (Астарты – Танит) и Царицы (Дидоны), пытавшейся завлечь в сети соблазна легендарного прародителя римского нобилитета, Рим перенес центр исторического Запада из зоны действия теллурических мистерий в солнечный мир Отцов. Изначально невидимое семя «римской расы» актуализировало такую внутреннюю жизненную формацию, что ее этос и закон консолидировали данный концепт несмотря на непрерывное субтильное воздействие противостоящего элемента. Воистину, римское право победителей, вкупе с мистическим взглядом на победу, было самым радикальным образом противоположно этрусскому фатализму и любому созерцательному самоотречению. Мужественная идея государства укоренилась как оппозиция любой иератической, деметрической форме, сохраняя при этом в каждой своей структуре аромат всего сакрального и ритуального. Данная идея укрепляла души и делала жизнь неизмеримо выше, чем любое природное начало. В упомянутых нами ранее традиционных формах развился аскетизм действия; он придавал даже корпоративным организациям ощущение дисциплины и милитаристского стиля. Роды (gentes) и семьи (familiae) организовывались в соответствии со строгим патриархальным правом; в сердцевине социума пребывали отцы (patres), являвшиеся для своих домочадцев, клиентов и рабов священнослужителями сакрального огня, арбитрами справедливости и военными предводителями, а также теми отчетливо зримыми элементами, из которых слагался римский Сенат. Само понятие “civitas”, воплощавшее в себе закон, являлось ни чем иным, как ритмом, порядком и числом; мистические числа 3, 10, 12 и кратные им лежали в основе политического деления.

(41) Пиганьоль верно отметил, что война Рима против города Вейи представляла собой борьбу Аполлона с Богиней; похоже, что аполлонический смысл придает ей и Ливий (5.23.5 – 5.23.8), сообщая, что Камилл после завоевания этого города стал считаться солярным божеством.

(42) В эпизоде, когда Рим, следуя «Сивиллиным книгам», для победы над Ганнибалом принял у себя фригийскую Великую Богиню (подобно тому, как ранее, после поражения у Тразименского озера, - азиатское божество проституции), Бахофен усматривает боязнь окончательного пренебрежения материнским принципом из-за тотального посвящения всего и вся исключительно вирильному принципу «империума». Возможно. Но, с другой стороны, мы не должны забывать, что, по мнению римлян, войну нельзя по-настоящему выиграть, если не эвоцировать и не привлечь на свою сторону богов противника: а фригийская Великая Богиня являлась копией карфагенской Танит. Лишь позже культ ее был инкорпорирован в римскую религию, получив особое распространение в плебейской среде.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение.

Даже если полной уверенности в прямом родстве пеласгов и этрусков и нет (26), последние – а перед ними Рим находится в долгу, как считают некоторые – демонстрируют черты теллурократической и лунно-жреческой цивилизации, которые трудно примирить с центральным смыслом и духом Римского мира. Верно, что, подобно ассирийцам и халдеям, этруски, помимо теллурических сил плодородия и различных «матерей природы» почитали также уранический пантеон мужских божеств, во главе которого стоял Тиния. Но, тем не менее, эти божества (dii consentes) весьма отличались от богов Олимпа; они не обладали никаким реальным суверенитетом и скорее напоминали тени, подвластные безымянным оккультным силам, заслоняющим собой все прочее и подчиняющее все законам “dii superiors et involuti”. Этрусский «уранизм», таким образом, проявляет южный дух в той же фаталистической и натуралистической манере, что и пеласгический взгляд на рожденного Зевса, подчиняющегося стигийскому царю Плутону – владыке подземного мира. Покорность всех существ, даже божественных, принципу, который, подобно земной утробе, сторонится света и чье право властвует над всеми его порождениями, типична для духа Юга. Так мы видим возвращение тени Изиды, предупреждавшей: «Никто не сможет отменить то, что я сделаю законом» (27), и тех эллинских богинь, творений Ночи и Эреба, которые воплощают судьбу и верховенство естественного права. Одновременно, демонический и магический аспект, игравший свою роль в этрусском культе посредством форм, контаминировавших собой солярные мотивы и символы, указывает на место, которое в этой цивилизации играл доиндоевропейских элемент, причем даже в своих низших характеристиках.

(26) Наиболее распространенное в императорском Риме предание приписывает этрускам азиатское происхождение, что можно суммировать словами Сенеки: “Tuscos Asia sibi indicat”. Есть мнение, что этруски относятся к народу турша – одному из «народов моря», обитавшего где-то в Восточном Средиземноморье и нападавшего на Египет в конце XVIII династии. Согласно более недавней и правдоподобной точке зрения, этруски являлись потомками народа, жившего до появления италийских «ядер» с севера; их ареол простирался от Испании вдоль Тирренского моря, через Малую Азию до Кавказа (от басков до лидийцев и хеттов); в таком случае они принадлежат атланто-пеласгийскому кругу. Другие ученые, наподобие Альтхайма и Моссо, говорят о родстве между этрусской и минойской цивилизациями – не только из-за привилегированной роли, которую играли женщины в вопросах культа, но и ввиду сходства в архитектуре, искусстве и обычаях.

(27) Дион Кассий. Римская история, 1.27. См. также М.Паллотино. Этрускология, 175 – 181 (Милан, 1942). Этот автор, помимо «отказа и чуть ли не отречения от духовной деятельности человека пред лицом божества», отмечает также мрачный и пессимистический взгляд этрусков на загробный мир, которому были чужды какие-либо надежды на бессмертие и небесное существование, пусть даже для самых выдающихся людей.

На самом деле, у этрусков в момент возникновения Рима было весьма немного героических и солярных черт. Мир им виделся исключительно в угрюмых, черных тонах; помимо страха перед загробным миром, они были настолько одержимы неизбежностью судьбы, что даже оставили пророчество о гибели своего собственного народа (28). Объединение таких тем, как «эрос» и «смерть», очень характерно для этрусков: они с неиссякаемым безумством предавались потоку жизни, впадая в экстазы, регулируемые инфернальными силами, о присутствии которых напоминалось постоянно. Жреческая элита этрусских кланов (lucomoni) считала себя детьми Земли; хтоническому демону (Тагесу) традиционно приписывалось учреждение этрусской науки или aruspicina. Данная наука, тексты которой преполняли изучающих ее «страхом и ужасом», принадлежала типу фаталистического, лунного знания, характерного для халдейского жречества, которое затем передалось хеттам; aruspicina демонстрирует явные аналогии с ним даже чисто с технической точки зрения, касающейся некоторых процедур (30).

(28) Относительно пафоса загробной жизни Г.Де Санктис в «Истории римлян», 1.147 объясняет, что характерным качеством этрусской души был «страх перед загробной жизнью, выражавшийся через представления о кошмарных демонах, подобных чудищу Тухулха, и через макабрические изображения, предваряющие собой средневековые аналоги».

(29) Овидий. Метаморфозы, 15.553.

(30) Согласно Пиганьолу, в методике римских гаданий присутствовало противопоставление уранического патрицианского ритаула авгуров хтоническому ритуалу этрусских гаруспиков.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола о Древнем Иране

Из книги «Восстание против современного мира». Глава «Традиция и Антитрадиция».

…Иран в большей степени [чем индусы] оставался верным подобной ориентации [«свойственной «внутренней расе» воинов»], хотя и не достиг тех метафизических высот, которых достигла Индия на своем пути созерцания. Воинский характер культа Ахура Мазды говорит сам за себя, равно как и: а) древнеиранский культ огня, частью которого является известная доктрина «хварно» или «славы»; б) жесткая патриархальная система; г) взгляд на мир как на «рита» «аша», космический ритуал и порядок, взгляд, связанный с ураническим принципом доминирования, в итоге давшим начало метафизическому идеалу Империи, а также сопутствующая этому концепция суверена как «царя царей», возникшая после преодоления первоначальной раздробленности в рядах племен-завоевателей.

В Иране вначале не было аналога касты «шудр», следовавшей бы за высшими иранскими кастами, которые соответствовали «брахманам», «кшатриям» и «вайшьям» андийских ариев; как если бы в этих краях арийские племена вообще не встречали – или не удостаивали своим вниманием в качестве более-менее значимого социального стратума – какой-либо южный туземный элемент, аналогичный тому, что несет ответственность за искажение духа Древней Индии. Иран делит с Индией культ правды, верности и чести; мидийско-персидский «атхарван» – господин священного огня, синонимичный «человеку примордиального закона» («паорийо таэша») – эквивалентен индийскому «атхарвану» и «брахману» в исконном смысле этого слова, еще не означавшем представителя жреческого сословия. Но даже в этой аристократической духовной среде был неизбежен упадок, достигший кульминации в кризисе и необходимости появления реформатора, подобно Будде – им стал Заратуштра. В жизни Заратуштры прослеживаются элементы реакции, нацеленной на реинтеграцию в более чистой и нематериальной форме все более теряющихся, причем даже в натуралистическом смысле, принципов изначального культа, пока еще, впрочем, сохранявших некоторый налет «морализма». В «Яште» и «Бундахишне» содержится особенно значимая легенда, согласно которой Заратуштра родился в стране Арьяна Ваэджо, примордиальной северной земле, рассматривавшейся как обитель расы ариев, местопребывание Золотого Века и царской славы; это там Заратуштра впервые провозгласил свое учение. Точная эпоха, в которую жил Заратуштра, оспаривается. Фактически, «Заратуштра», как и «Гермес» (египетский Гермес), и ряд других схожих фигур скорее обозначает определенное духовное воздействие. Исторический Заратуштра должен рассматриваться как специфическая манифестация такой фигуры и примордиального гиперборейского Заратуштры (отсюда сюжет о его рождении на исконной Родине человечества), чья миссия, подобно Будде, состояла в «выправлении» времен, приблизительно соответствующих в других традициях периоду вышеупомянутого кризиса. Довольно любопытно, что Заратуштра сражался против бога тьмы, принявшего облик женщины-демоницы, и во время боя вознес молитву благим водам реки Даитья, расположенной в Арьяна Ваэджо (28). На историческом уровне мы наблюдаем упорную борьбу Заратуштры против касты магов, которые в поздних текстах стали рассматриваться как посланники «дэвов» - заклятых врагов бога света Ахура Мазды; это свидетельствует о деградации и упадке жреческой касты. В персидской традиции, где преобладали арийские и царственные аспекты, в какой-то момент возник конфликт, вызванный гегемонистскими притязаниями жреческой касты, о чем можно судить по попыткам жреца Гауматы узурпировать верховную власть и установить теократию, что пресек Дарий I. Это была первая и единственная такая попытка в персидской истории.

(28) «Вендидад», 19.2

Данные стоки, опубликованные в 1934 году, наглядно демонстрируют антитрадиционный характер установившегося в 1979 году режима кумских аятолл. Это подтверждает и такая краткая ремарка Эволы (там же):

«Персидские монархи считались глашатаями Сокрытого Имама вплоть до дня его возвращения».

Чему, надо сказать, пресловутая доктрина «вилает-и факих», равно как и вся шиитская концепция «большого сокрытия», полностью противоречат.