Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

Кризис сакрально-аристократических «ансьен режимов» в греческих городах примерно совпал по времени с распространением дионисийской «эпидемии». Революционный фермент способствовал изменению характера древних институтов, исконных взглядов на государство, закон и даже собственность. Отмежевывая светскую власть от духовного авторитета, поощряя электоральную систему и утверждая инстанции, становящиеся все более открытыми для низших социальных страт – «нечистой» аристократии (т.е. касте торговцев в Афинах и Куме) и, в итоге, даже плебсу, покровительствуемому народными тиранами (в Аргосе, Коринфе, Сикионе и т.д.) – данный революционный фермент в итоге породил демократию. Царская власть, олигархия, буржуазия и, в конце концов, нелегитимные правители, получившие власть исключительно благодаря персональному престижу и тяготеющие к демосу – таковы нисходящие фазы произошедшей в Греции инволюции, которая имела место также в Риме и масштабно наблюдается в современной цивилизации.

Именно греческая демократия, в большей, нежели подчинение греческой культуры, степени должна рассматриваться как победа Малой Азии и Юга над примордиальными эллинскими народностями, слишком слабыми и разрозненными для реакции [11]. Сей политический феномен тесно связан с подобными же проявлениями, более непосредственным образом затрагивающими духовную сферу, в виде, например, демократизации концепции бессмертия и понятия «герой». Элевсинские мистерии Деметры могут пониматься как сублимация, благодаря своей изначальной чистоте и аристократическому эксклюзивизму, древнейших до-эллинских таинств; но прежний субстрат вновь поднял голову, как только к ритуалу, участниками которого достигались «неравные посмертные доли», стали допускаться всяк и каждый, что подготовило почву, на которой в полную силу взросло Христианство. Таким путем возникло и распространилось по греческой земле странное определение «бессмертия», как если бы т.н. «бессмертие» было свойством, исходно присущим душе любого смертного существа; одновременно термин «герой» додемократизировался до того, что в некоторых местностях (например, в Беотии) данного титула стали удостаиваться люди, чья единственная заслуга заключалась в том простом факте, что они умерли.

[11] Бахофен (“Mutterrecht”, 247-249) высветил интересную вещь, а именно – что народные тираны обычно получали власть от женщин и наследовали ее по женской линии. Таково одно из свидетельств взаимосвязи между демократией и гинекократией, отмечаемое и в эпоху чужеземных царей Древнего Рима.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение

Фундаментальной вехой в истории Рима стала революция римского патрициата в 509 году до Р.Х., в результате изгнания второго Тарквиния положившая, наряду с убийством Сервия, конец иностранной династии и сломившая иго предшествовавшей цивилизации – практически в то же время, когда в Афинах произошли свержение народных тиранов и дорическая реставрация (510 год до Р.Х.). После этого не так уж важно отслеживать перипетии внутренней борьбы, искажения смысла патрицианского сопротивления и наступления в Риме плебейской узурпации. Центр сместился изнутри вовне. Мы должны рассматривать не столько компромиссный путь, по которому вплоть до периода Империи протекала преемственность ряда институтов и законов, сколько «миф» исторического становления римского величия. Несмотря на сохранение или инфильтрацию в социальную ткань Рим чужеродных и южных элементов, те политические институты, которым эти элементы были присущи изначально, привнести не удалось; фактически, подобные попытки либо беспощадно пресекались, либо начисто замещались иной, антитетической, более благородной цивилизацией.

О чем следовало бы поразмыслить в этой связи, так это о заметном, просто необычном остервенении, с которым Рим уничтожал центры предыдущих цивилизаций, особенно этрусской, начисто стирая следы их господства, их обычаев и даже их языка. И Альба, и Вейи (город Царицы Юноны), и Тарквиния, и Лукомония – все исчезли из анналов истории (41). В этом разрушении мы находим ощущение исполненного предопределения, не просто засвидетельствованного, но методически реализованного руками той расы, которая всегда верила, что своим величием и счастливой фортуной она обязана божественным силам. Следующим обреченным пасть городом была Капуя, сосредоточие южной слабости и сибаритства, олицетворение «культуры» эстетствующей афродитической Греции, не затронутой более дорическим импульсом; этой цивилизации суждено было увлечь за собой и обессилить некоторый сегмент римского патрициата. Особенно остро две данные традиции схлестнулись друг с другом в годы Пунических войн, будучи представлены конкретными политическими силами и реалиями. Вслед за Бахофеном (42) мы можем заявить, что после разрушения Карфагена (146 год до Р.Х.), града Богини (Астарты – Танит) и Царицы (Дидоны), пытавшейся завлечь в сети соблазна легендарного прародителя римского нобилитета, Рим перенес центр исторического Запада из зоны действия теллурических мистерий в солнечный мир Отцов. Изначально невидимое семя «римской расы» актуализировало такую внутреннюю жизненную формацию, что ее этос и закон консолидировали данный концепт несмотря на непрерывное субтильное воздействие противостоящего элемента. Воистину, римское право победителей, вкупе с мистическим взглядом на победу, было самым радикальным образом противоположно этрусскому фатализму и любому созерцательному самоотречению. Мужественная идея государства укоренилась как оппозиция любой иератической, деметрической форме, сохраняя при этом в каждой своей структуре аромат всего сакрального и ритуального. Данная идея укрепляла души и делала жизнь неизмеримо выше, чем любое природное начало. В упомянутых нами ранее традиционных формах развился аскетизм действия; он придавал даже корпоративным организациям ощущение дисциплины и милитаристского стиля. Роды (gentes) и семьи (familiae) организовывались в соответствии со строгим патриархальным правом; в сердцевине социума пребывали отцы (patres), являвшиеся для своих домочадцев, клиентов и рабов священнослужителями сакрального огня, арбитрами справедливости и военными предводителями, а также теми отчетливо зримыми элементами, из которых слагался римский Сенат. Само понятие “civitas”, воплощавшее в себе закон, являлось ни чем иным, как ритмом, порядком и числом; мистические числа 3, 10, 12 и кратные им лежали в основе политического деления.

(41) Пиганьоль верно отметил, что война Рима против города Вейи представляла собой борьбу Аполлона с Богиней; похоже, что аполлонический смысл придает ей и Ливий (5.23.5 – 5.23.8), сообщая, что Камилл после завоевания этого города стал считаться солярным божеством.

(42) В эпизоде, когда Рим, следуя «Сивиллиным книгам», для победы над Ганнибалом принял у себя фригийскую Великую Богиню (подобно тому, как ранее, после поражения у Тразименского озера, - азиатское божество проституции), Бахофен усматривает боязнь окончательного пренебрежения материнским принципом из-за тотального посвящения всего и вся исключительно вирильному принципу «империума». Возможно. Но, с другой стороны, мы не должны забывать, что, по мнению римлян, войну нельзя по-настоящему выиграть, если не эвоцировать и не привлечь на свою сторону богов противника: а фригийская Великая Богиня являлась копией карфагенской Танит. Лишь позже культ ее был инкорпорирован в римскую религию, получив особое распространение в плебейской среде.

Продолжение следует.

Геополитика Муссолини (некоторые штрихи)

В литературе, посвященной внешней политике Италии 1920 – 1940-х годов, достаточно рельефно проговариваются такие моменты, как ирредентистский настрой по отношению к французским (Ницца, Савойя, Корсика) и итальянским (Истрия, Далмация) территориям или создание Итальянской Восточной Африки (включая Эфиопию, британское и французское Сомали, возможно также Кению и Уганду). Упоминается о претензиях на Тунис («итальянская колония под управлением Парижа»; это не пустые слова, т.к. численность тунисских итальянцев – 100 тысяч человек – превышала количество местных колонистов-французов). Довольно известная тема, получившая развитие уже непосредственно в годы Второй мировой войны, - планы по замене британского присутствия в арабо-средиземноморском регионе на итальянское. В практическом плане это означало бы установление итало-египетского кондоминимума над Суданом (вместо англо-египетского), передачу Риму британской «доли» в контроле над Суэцким каналом, оккупацию Синайского полуострова на северной оконечности Красного моря и Адена – на южной, систему договоров с независимыми арабскими государствами – Палестиной, Трансиорданией, Ираком, Саудовской Аравией, Кувейтом, Оманом-Хадрамаутом и Дубаем, а также Сирией (французские подмандатные Сирия + Ливан и турецкий санджак Александретта). В Средиземном море Великобритания лишилась бы Мальты и Кипра: первая переходила бы под контроль Италии, второй – Греции (в обмен на передачу итальянцам Корфу и албанцам – части Эпира). Одновременно в пользу Италии могла бы отойти турецкая Анталья (как hinterland Родоса), но об этом уже как-то мало вспоминают (хотя итальянское руководство часто апеллировало к «османскому наследству»: именно под таким углом, например, следует рассматривать аннексию Албании).

За подобными частностями, однако, из поля зрения упускается целое. Режим Б.Муссолини оперировал глобальными категориями и какое-нибудь Джибути не могло интересовать его само по себе. Так, за претензиями на господство в акватории Красного моря скрывалась стратегическая цель выхода в Индийский океан. Помимо перечисленных выше владений в состав Итальянской империи должны были войти и Сейшельские острова, обладание которыми окончательно закрепило бы позиции Рима в данной части света. В качестве человеческого ресурса для удержания столь обширных территорий предполагалось отмобилизовать в африканские колониальные части 1 млн. эфиопов.

Но надо заметить, что юго-восточное направление, при всей его перспективности, в концептуальном плане было не главным. Настоящей «идеей-фикс» для Б.Муссолини было т.н. «окно в Атлантику». Ключевым проектом, над которым в Риме работали еще в 1920-х годах, было добиться от Франции уступок в виде треугольника Тибести – Канем – озеро Чад, а также мандата Лиги Наций на Камерун. Тем самым создавался бы прямой коридор от итальянской Ливии до Гвинейского залива, от Средиземного моря – до Атлантического океана. На волне оптимизма, вызванного поражением Третьей республики в 1940 году, эти чаяния, разумеется, расширились за счет теперь уже всей Французской Экваториальной Африки (нынешняя территория Чада, ЦАР, Конго-Браззавиля и Габона), но суть осталась та же.

На «крайний случай» существовал еще один проект «окна в Атлантику» - через южную Францию. Под итальянский контроль планировалось поставить территорию к югу от линии Женева – Бордо. Хоть это и выглядело явной утопией, но еще в 1936 году Италия рассматривала возможность установления протектората над Страной басков – все с той же целью выхода на атлантическое побережье. А в 1931 году И.Бальбо предлагал взял в аренду испанский город Мелилья.

Возникает закономерный вопрос – откуда такое стремление выйти в западный океан, сравнимое с рвением Петра Великого обосноваться на Балтике? Ответ на него может дать книга «Трансатлантический фашизм» Ф.Финкельштейна, по данным которого Б.Муссолини с первых лет своего правления раздумывал над интеграцией Италии и… Аргентины! В числе других горячих сторонников этой идеи можно упомянуть маршала Де Боно. Рим – это, мол, “communis patria” и для итальянцев, и для аргентинцев, среди которых, в свою очередь, тоже немало лиц с итальянской кровью. В принципе, в рамках итало-германского взаимодействия было понимание (ср. соответствующие заверения Г.Геринга), что Латинская Америка – итальянская сфера влияния. Между прочим, первоначальный импульс к созданию панамериканской организации наподобие ОАГ исходил из Рима, а не из Вашингтона. В качестве ее опоры рассматривались те малые страны континента, с которыми у Рима были налажены прочные связи: Колумбия, Эквадор, Гватемала.

Еще один любопытный и неожиданный штрих к геополитике Б.Муссолини – идея Итало-Венгрии, т.е. личной унии двух государств под короной Савойской династии. Причем инициатива эта исходила со стороны венгров – от самого М.Хорти.

Nota bene. Рим, как известно, это не только Италия, но и Ватикан. Так вот: Святой Престол плотно держал руку на пульсе имперских проектов. После начала войны 30 итальянских епископов подписались под призывом водрузить фашистский флаг над Иерусалимом. В их понимании Святые места должны были перейти под юрисдикцию Папы, а сама Палестина – под административный контроль Италии. Палестинских евреев же надлежало депортировать в Эфиопию.