Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Клаудио Мутти. Римская религия и Ислам.

Публикуется в сокращении. Перевод мой.

Было два автора, которые пытались состыковать отдельные аспекты в Исламе и римской религии: это испанец Антонио Медрано и француз Ив Альбер Дож (Yves Albert Dauge). Согласно Медрано (Islam ed Europa, Quaderni del Veltro, 1978), исламское учение о государстве и идея «священной войны» могут стать важнейшими референтными точками в деле реконструкции европейской традиции, поскольку, как он считал, Ислам реактулизирует наше древнейшее наследие. В подобной оптике Медрано полагает, что институт халифа («наместника», чье правление осуществляется во имя и от имени Бога) возродил к жизни «из недоступных глубин метаистории» принцип «империума», а логика джихада нацелена на возможность осуществления воинского деяния, увенчивающегося «триумфальной смертью» (“mors triumphalis”). Также и у Ива Альбера Дожа в его “essai desoterisme comparé”, «очерках сравнительного эзотеризма» (Virgile. Maître de Sagesse, Arché, 1984) представлены наметки, позволяющие сфокусироваться на некоторой близости между традицией Древнего Рима и Исламом. Так, сопоставляя один из хадисов со словами Цицерона (De haruspicum response 19) и строчками Вергилия (Энеада XII, 839), Дож делает вывод, что и в римском мире, и в исламском присутствовало схожее понимание концепции «расы» (в эволовском смысле «расы духа»), основывающейся на такой ценности, как “pietas”, «благочестие» («ат-таква» согласно кораническому лексикону), и что в обеих традициях эта фундаментальная добродетель служила критерием, устанавливающим превосходство своей общины над другими.

Collapse )

(no subject)


С.Х.Наср: «Сегодня на Западе можно выделить три типа работ по суфизму. Академические труды востоковедов варьируются от (1) вреднейшей и предвзятой критики у некоторых авторов до (2) преисполненных симпатией и зачастую глубиной проникновения в тему у таких ученых, как Л.Массиньон, А.Корбен, Э.Дермингем, Л.Гарде [Louis Gardet], С.Райс [Cyprian Rice], Ф.Мейер [Fritz Meier] и П.Филиппани-Ронкони, с которыми в ряде случаев граничит (3) фактическое соучастие в суфийском мире в виде таких прекрасных переводов, как у Б.де Саси, Р.А.Никольсона и Дж.Арберри».

Рене Генон о прочтении древних языков

Из статьи «Об одной миссии в Центральной Азии» (“La Gnose”, январь 1910 года)

Метод Шампильона применим исключительно к надписям греческой и римской эпох, когда египетская письменность стала чисто фонетической вследствие вырождения языка, который прежде был иероглифическим, т.е. идеографическим, как китайский. Впрочем, недостаток всех официальных филологов – в желании интерпретировать сакральные языки, почти всегда идеографические, так, как вульгарные, которые носят алфавитный или фонетический характер. Добавим, что есть некоторые языки, объединяющие обе системы, идеографическую и алфавитную; таков библейский еврейский, как продемонстрировал Фабр д’Оливье в «La Langue hébraïque restituée», и мы можем добавить, что этого достаточно, чтобы понять, что текст Библии, в его истинном значении, не имеет ничего общего с причудливыми интерпретациями, которые ему дают. <…> Современные экзегеты, задающиеся вопросом: как получилось так, что в Книге Бытия в одних пассажах Бог именуется «Элохим», а в других – «YHWH»? – не понимают, что эти два термина, первый из которых, к слову, стоит в форме множественного числа, имеют совершенно разный смысл, и что в реальности ни тот, ни другой не обозначают Бога.

С другой стороны, в идеографических языках <…> всегда можно выделить три основных смысла, подразделяющихся на большое число вторичных, более частных значений, что делает почти невозможным перевод с них.

(no subject)

Генон не жаловал Японию, но более чем сочувственно относился к Китаю (даже пост-1911 г.). В одной из его заметок есть фраза про то, что Тибет – неотъемлемая часть Поднебесной и у Далай-ламы не может быть никаких властных прерогатив.

Тем не менее, уже несколько трудов мэтра переведено на японский язык.







Рене Генон: последние часы жизни

Из письма М.Вальсана В.Ловинеску, 18 июня 1951 г.:

«…Казалось, он знал, что умрет, и после полудня 7 января совершил очень интенсивный зикр, поддерживаемый по бокам женой и одним из членов ее семьи. Рассказывают, что в тот день от его пота исходил аромат цветов. Наконец, он обратился с просьбой разрешить ему умереть, что доказывает, что ему был ведом час своей кончины. Женщины умоляли его пожить еще немного. В конце концов, он спросил жену: «Неужели мне нельзя уйти? Я так сильно страдаю!» И она ласково ответила: «Под покровительством Аллаха!» Он скончался сразу после того, как сделал одну или две дуа.

Еще одна деталь: его кот, который был в прекрасном здравии, начал стонать и через несколько часов помер».
 

Юлиус Эвола. Рецензия на книгу Франца Альтхейма «Непобедимый Бог: Язычество и Христианство»

Перевод посвящается М.

Недавно опубликованная книга Ф.Альтхейма «Непобедимый Бог: Язычество и Христианство» (Franz Altheim. Der unbesiegte Gott: Heidentum und Christentum. Hamburg, 1957) заслуживает особого интереса читателей данного альманаха*, поскольку затрагивает одну из значимых встреч между древними цивилизациями Востока и Запада.

Перед нами – исследование политических и религиозных условий поздней Римской империи, периода, который до сих пор еще не был достаточно изучен. Им обычно пренебрегают как временем римского упадка, но в действительности то была интереснейшая эпоха античности, со всеми ее резкими контрастами света и тени; в ней присутствовало нечто демоническое; страсти и идеи доводились до предела, превышающего человеческие лимиты, когда вновь и вновь посреди самых турбулентных, трагических и проблематичных ситуаций рождались вспышки религиозного озарения.

В своей новой книге – ясной, точной и крайне информативной – Ф.Альтхейм открывает нам этот мир, беря в качестве ключа данные о культе Солнца и его перипетиях. Отправной точкой служит Восток, но в работе речь идет не о древнеегипетских или иранских формах солярного монотеизма, а о более поздних его проявлениях, сосредоточенных в Сирии («стране Солнца», если верить общепринятой в древности этимологии), т.е. о поклонении Гелиосу в Эмессе.




Collapse )

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

В отличие от хтонического ритуала, имеющего отношение к аборигенному и пеласгическому слою, которому были присущи страх перед демоническими силами (δεισιδαιμονία) и всепоглощающее чувство «инфецированности» злым началом, от которого необходимо избавиться, или ощущение трагической стихии, которое нужно гнать прочь (ποποπμαί), олимпийский ахейский ритуал имел дело исключительно с такими взаимоотношениями с богами, которые носили ясный и точный характер, и боги мыслились в позитивном ключе как принципы благотворных влияний, общение с которыми не привносит элемента ужаса, а, напротив, содержит черты и «свойскости», и достоинства, присущие отношению “do ut des” в высшем его смысле [7]. Судьба (т.е. Гадес), стерегущая большую часть живущего в «темную эпоху» человечества, не пугала этих мужественных людей, но встречала с их стороны холодное и бесстрастное противостояние. Высшие чаяния этих «малых числом» обретали покой в чистоте пламени, которому ритуально предавались (для окончательного освобождения) тела героев и великих вождей, в обряде кремации, противоположном погребальным практикам, символизирующим возвращение в утробу Матери-Земли, которые обнаруживаются у представителей до-эллинских, пеласгических популяций [8]. Мир древней ахейской души не ведал пафоса избавления и «спасения»; в нем игнорировались всяческие экстазы и мистические восхождения. Здесь также важно различать дифференцированные части того, что кажется единым целым; необходимо восстановить в своих антитетических истоках, что из них внутри эллинской цивилизации к чему относится.

[7] См. J.E.Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion (Cambridge, 1903), 4-10; 120; 162. Данная работа содержит несколько ценных наблюдений относительно оппозиции в рамках греческой религии между ахейским олимпийским и хтоническим ритуалами.

[8] См. W.Ridgeway, Early Age of Greece (506 и далее; 521-525), где противопоставляются кремационные практики северного арийского происхождения и погребальные – греко-пеласгического; такое различие отражает уранический и теллурический взгляды на потусторонний мир. Кремация тел применялась теми, кто жаждал раз и навсегда избавиться от психических остатков «умершего», поскольку эти остатки рассматривались как злотворные, или теми, кто представлял душу «героя» обитающей в месте, тотально отдаленном от Земли; данного места можно достичь лишь через уничтожение последних связей с жившим (т.е. трупом), словно через радикальное очищение. Погребальный ритуал выражает идею возврата «земли к земле» и зависимости от истоков, понимаемых теллурически. Во времена Гомера данный обряд был практически неизвестен, равно как и понятие «ада» и адских мук.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Окончание.
Начало здесь и ранее.

Хотя Риму и не удалось избавиться от воздействия libri sibillini (или libri fatales), представлявших собой азиатский элемент вкупе с псевдо-эллинским, предположительно привнесенный вторым из Тарквиниев (эти книги отвечали вкусам плебейского ритуала, добавляя к древнему и эксклюзивному патрицианскому культу новых сомнительных божеств), тем не менее всегда, когда враждебная стихия открыто проявляла себя и угрожала самим основам римской реальности, он на это реагировал. Так, (a) Рим боролся против вакхических и афродитических влияний, запретил вакханалии; (b) с подозрением относился к мистериям азиатского происхождения, т.к. они все больше тяготели к нездоровому мистицизму; (c) такие экзотические культы, как поклонение хтоническим и матернальным темам, были терпимы лишь до тех пор, пока не наносили вреда обществу вирильного жизненного стиля. Уничтожение апокрифов, приписываемых Нуме Помпилию, и изгнание «философов», особенно пифагорейцев, было неслучайно и вызвано причинами более чем политического порядка. Подобно отголоскам этрусского прошлого, пифагорейство (возникшее в Греции как форма пеласгического ренессанса), несмотря на присутствие самых разнородных элементов, может рассматриваться как разновидность «рафинированной» версии цивилизации Деметры. Что важно – классические авторы были убеждены в наличии тесных связей между Пифагором и этрусками и в том, что запрещенные комментарии из книг Нумы Помпилия имели целью их санкционировать, открывая дверь (за маской якобы традиционного духа) антитетическому, антиримскому этрусско-пеласгическому элементу.

Еще ряд событий, которые с метафизической точки зрения на цивилизацию имеют символический смысл, - это падение изидических царств: государства Клеопатры и Иерусалима, знаменовавшее собой поворот в духовной жизни Запада и произошедшее на волне архетипического конфликта, который сам по себе отразился в римских гражданских войнах. В Помпее, Бруте, Кассии и Марке Антонии обнаруживается южный дух, проявляющий себя в упрямых, но тщетных попытках отсрочить, отменить приход новой реальности. В то время как Клеопатра представляет символ «афродитической» цивилизации, жертвой чьих чар пал Антоний (43), Цезарь воплощает арио-западный тип завоевателя. Своими словами «Род Юлиев (gens Julia) имеет право как на почести, воздаваемые царям, правящим свыше над смертными, так и на поклонение, положенное богам, которые даже царей держат в своей власти,» (44) он предрек воссоздание в Риме высшей формы империума. И действительно, в фигуре Августа – который в глазах римлян воплощал numen и aetrnitas сына солнечного Аполлона – произошло воссоединение этих двух сил, ставшее результатом реформации, воскресившей принципы древней римской религии перед лицом нашествия экзотических культов и предрассудков.

Август представлял государство, основанное на солнечно-олимпийской идее и неизбежно воплощавшее собой универсальный идеал. Идея Рима в конечном счете утверждалась по ту сторону любых этнических и религиозных частностей. В культе императора уважались и приветствовались в качестве своего рода «духовной феодальной иерархии» различные божества, соответствующие традициям разных народов, инкорпорированных в римскую ойкумену; превыше всякой частной, национальной религии существовала высшая вера (fides) в сверхъестественный принцип, олицетворяемый императором – или скорее «гением» императора – и символизируемый Победой (Victoria), мистической целостностью, на верность которой присягал Сенат.

(43) Интересно, что Клеопатра взяла имя «Изида», а Антоний – «Дионис». Тем самым они выступили представителями двух взаимодополняющих типов «афродитической» цивилизации (см. Дион Кассий, «Римская история», 10.5).

(44) Светоний, «Жизнеописание двенадцати цезарей» («Юлий Цезарь», 6).

Во времена Августа аскетизм действия, характеризуемого элементом высшего предначертания, стал настолько самодостаточным, что римский универсализм получил осязаемое выражение и смог осенить своей благодатью даже самые разнородные этнические и расовые группы. Рим (Roma) предстал(а) как «родитель(ница)» (gentrix) людей и богов»; как город, «в чьих венах уже чувствуется Небо»; как творец единого отечества из разных племен (fecisti patriam diversis gentibus unam) (45). Pax romana, рассматриваемый как pax augustea et profunda, простирался, казалось, до самых пределов изведанного мира. Как будто Традиции суждено было воскреснуть вновь в «Век Героев». Как будто Железный Век закончился, и на Землю вернулась примордиальная эпоха гиперборейского Аполлона:

«Ныне явлен последний век Кумской пророчицы. Великая череда столетий возродилась вновь. Се, возвращается Дева; царствие Сатурна возвращается. Ныне новое поколение нисходит с высот Небес. О, непорочная Люцина, благославляющим взором осени новорожденного младенца, чье появление покончит наконец с железным родом и принесет в мир – золотой… Твой [брат] Аполлон царствует… Обретет он божественную жизнь, и узрит богов, стоящих купно с героями, и сам будет из их числа» (46).

Ощущение это было настолько сильным, что и позднее оно проявляло себя, сделав Рим сверхисторическим символом; даже христиане говорили, что пока Рим цел и невредим, можно не бояться страшных судорог последних времен, но коль скоро Рим падет, то и все человечество окажется на пороге Конца Света (47).

(45) Рутилий Намациан, «О моем возвращении» (Rutilius Namatianus, “De reditu suo”), 1.49, 50, 62-65.

(46) Вергилий, «Эклоги», 4.5 – 10; 15 – 18. Среди пророческих образов у Вергилия встречаются упоминание о гибели змея (5.24); группе героев, которые повторят символический подвиг «Арго»; и об Ахилле, который вновь поведет ахейцев на войну против Трои.

(47) Лактанций, «Божественные установления», 7.25.6; Тертуллиан, «К Скапуле», 2.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение.

Тот факт, что подобные элементы Рим частично инкорпорировал в науку авгуров, являвшуюся прерогативой патрициата, и позволил этрусским гаруспикам практиковать свое искусство, не чураясь советоваться с ними, демонстрирует не только то, что вещи, будучи интегрированы в контекст иной цивилизации, могут приобрести иной смысл, но и что подспудно в римском мире зачастую имелось место для компромисса и антитезиса, которые временами актуализировались и становились очевидными. На самом деле, восстание против Тарквиниев представляло собой восстание аристократического Рима против этрусского компонента; изгнание этой династии ежегодно отмечалось в Риме праздником, похожим на тот, которым персы поминали мегафонию, т.е. уничтожение мидийских жрецов, узурпировавших царство после Камбиза.

Римляне всегда относились к гаруспикам с недоверием и опаской, как если бы те были оккультным противником Рима. Среди множества эпизодов этих непростых взаимоотношений можно вспомнить, как когда-то гаруспики, преисполненные ненавистью к Риму, требовали закопать статую Горация Коклеса; однако после того, как статуя, вопреки гаруспикам, была воздвигнута на самое возвышенное место и Рим был облагоденствован, гаруспикам предъявили обвинение в предательстве и, после их признания, казнили.

Таким образом Рим дистанцировался от того, что лежало в основе италийских народностей, все еще связанных с духом древних южных цивилизаций, проявив тем самым новый импульс, который трудно свести к тому же самому базису. Импульс этот, однако, мог проявить себя только в тяжелой борьбе, одновременно внутренней и внешней, и посредством целой серии реакций, адаптаций и трансформаций. В Риме воплотился идеал побеждающей вирильности. Эта вирильность проявляла себя в доктрине государства и понятиях “auctoritas” и “imperium”. Государство пребывало под эгидой олимпийских богов (особенно Юпитера Капитолийского, беспристрастного, суверенного, нерожденного и не связанного какими-либо мифами или чередой поколений) и изначально было неотделимо от инициатической мистерии Царства (adytum et initia regis), которая считалась недоступной простолюдину. “Imperium” (не в гегемонистском и территориальном смысле слова) понимался в категориях могущества и таинственной, грозной силы приказания, бывшей прерогативой не только политических вождей (в ком она сохранила свой нематериальный характер по ту сторону зачастую иррегулярых и фальшивых технических приемов для ее достижения), но и среди патрициев и отцов семей. Подобная же духовность была отражена в римском символе огня, а также в строгом патерналистском праве и положениях закона, которые Вико не побоялся назвать «героическим правом», поскольку они несли в себе римскую этику чести и верности. Эта этика ощущалась столь сильно, что, согласно Ливию, со временем стала характерным «ярлыком» римского народа; в то время как недостаток fides и следование капризам судьбы характеризовало тех, кого римляне именовали «варварами» (31). Характерно, что ранние римляне воспринимали сверхъестественное как numen (чистую мощь), а не deus; это отражает определенный духовный подход. Другими характерными для римского мира чертами было отсутствие пафоса, лирики и мистицизма по отношению к божественному, четкое законодательное регулирование необходимых ритуалов, чистый и трезвый взгляд на вещи. Отражая вирильный и «магический» подход (32), данные темы созвучны ранне-ведическим, древнекитайским и древнеиранским лейтмотивам, а также ритуалам ахейско-олимпийского типа. Римская религия всегда была безразлична к вопросам отрешения души в Боге и показному поклонению; она сдерживала, если нужно – силой, все, что принижало то суровое достоинство, которое свойственно взаимоотношениям между civis Romanus и божеством. Хотя этрусский компонент пытался оказать влияние на плебейский общественный стратум, вводя пафос устрашающих образов подземного мира, Рим, в своих лучших чертах, остался верен героическому мировоззрению, характеризующему раннюю Элладу. Рим знал и персонифицированных героев, но ему была известна и та невозмутимость, которая присуща смертным, не ведающим ни страха, ни надежд по поводу загробной жизни, неспособных изменить долгу, fides, героизму, порядку и господству. Доказательство тому – теплый прием, который был оказан эпикурейской доктрине Лукреция, где объяснение реальности в категориях естественных причин было направлено на преодоление страха перед смертью и богами и освобождение человеческой жизни через придание ей спокойствия и чувства безопасности. Ведь даже в учении эпикурейцев прослеживается такое отношение к богам, которое отражает олимпийский идеал непассивности и дистанцированной сущности, который мудрецы считали образцом для подражания.

(31) Ливий, 22.22.6. Fides – в различных формах, таких как Fides Romana, Fides Publica и т.д. – была одним из древнейших римских божеств.

(32) В данном контексте «магическое» понимается в высшем смысле этого слова и относится к официальной римской религии, которая, согласно некоторым, представляла собой чистый «формализм», лишенный религиозного пафоса; напротив, она выражала древний закон чистого действия. Преследование римлянами магов и астрологов касалось лишь низших религиозных форм, зачастую искусственных. На самом деле, магический подход, понимаемый как приказ или действие, наложенное на невидимые силы посредством чистого детерминизма ритуала, являлся сутью ранней римской религии и римского отношения к сакральному. Позже римляне, хотя и противопоставляли себя народным и искусственным формам магии, продолжали с огромным уважением относиться к патрицианскому культу и функциям теурга, которому приписывали достоинство и аскетическую чистоту.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола о Древнем Иране

Из книги «Восстание против современного мира». Глава «Традиция и Антитрадиция».

…Иран в большей степени [чем индусы] оставался верным подобной ориентации [«свойственной «внутренней расе» воинов»], хотя и не достиг тех метафизических высот, которых достигла Индия на своем пути созерцания. Воинский характер культа Ахура Мазды говорит сам за себя, равно как и: а) древнеиранский культ огня, частью которого является известная доктрина «хварно» или «славы»; б) жесткая патриархальная система; г) взгляд на мир как на «рита» «аша», космический ритуал и порядок, взгляд, связанный с ураническим принципом доминирования, в итоге давшим начало метафизическому идеалу Империи, а также сопутствующая этому концепция суверена как «царя царей», возникшая после преодоления первоначальной раздробленности в рядах племен-завоевателей.

В Иране вначале не было аналога касты «шудр», следовавшей бы за высшими иранскими кастами, которые соответствовали «брахманам», «кшатриям» и «вайшьям» андийских ариев; как если бы в этих краях арийские племена вообще не встречали – или не удостаивали своим вниманием в качестве более-менее значимого социального стратума – какой-либо южный туземный элемент, аналогичный тому, что несет ответственность за искажение духа Древней Индии. Иран делит с Индией культ правды, верности и чести; мидийско-персидский «атхарван» – господин священного огня, синонимичный «человеку примордиального закона» («паорийо таэша») – эквивалентен индийскому «атхарвану» и «брахману» в исконном смысле этого слова, еще не означавшем представителя жреческого сословия. Но даже в этой аристократической духовной среде был неизбежен упадок, достигший кульминации в кризисе и необходимости появления реформатора, подобно Будде – им стал Заратуштра. В жизни Заратуштры прослеживаются элементы реакции, нацеленной на реинтеграцию в более чистой и нематериальной форме все более теряющихся, причем даже в натуралистическом смысле, принципов изначального культа, пока еще, впрочем, сохранявших некоторый налет «морализма». В «Яште» и «Бундахишне» содержится особенно значимая легенда, согласно которой Заратуштра родился в стране Арьяна Ваэджо, примордиальной северной земле, рассматривавшейся как обитель расы ариев, местопребывание Золотого Века и царской славы; это там Заратуштра впервые провозгласил свое учение. Точная эпоха, в которую жил Заратуштра, оспаривается. Фактически, «Заратуштра», как и «Гермес» (египетский Гермес), и ряд других схожих фигур скорее обозначает определенное духовное воздействие. Исторический Заратуштра должен рассматриваться как специфическая манифестация такой фигуры и примордиального гиперборейского Заратуштры (отсюда сюжет о его рождении на исконной Родине человечества), чья миссия, подобно Будде, состояла в «выправлении» времен, приблизительно соответствующих в других традициях периоду вышеупомянутого кризиса. Довольно любопытно, что Заратуштра сражался против бога тьмы, принявшего облик женщины-демоницы, и во время боя вознес молитву благим водам реки Даитья, расположенной в Арьяна Ваэджо (28). На историческом уровне мы наблюдаем упорную борьбу Заратуштры против касты магов, которые в поздних текстах стали рассматриваться как посланники «дэвов» - заклятых врагов бога света Ахура Мазды; это свидетельствует о деградации и упадке жреческой касты. В персидской традиции, где преобладали арийские и царственные аспекты, в какой-то момент возник конфликт, вызванный гегемонистскими притязаниями жреческой касты, о чем можно судить по попыткам жреца Гауматы узурпировать верховную власть и установить теократию, что пресек Дарий I. Это была первая и единственная такая попытка в персидской истории.

(28) «Вендидад», 19.2

Данные стоки, опубликованные в 1934 году, наглядно демонстрируют антитрадиционный характер установившегося в 1979 году режима кумских аятолл. Это подтверждает и такая краткая ремарка Эволы (там же):

«Персидские монархи считались глашатаями Сокрытого Имама вплоть до дня его возвращения».

Чему, надо сказать, пресловутая доктрина «вилает-и факих», равно как и вся шиитская концепция «большого сокрытия», полностью противоречат.