Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

Джослин Годвин. Толкиен и Примордиальная Традиция (5)


         Древняя мудрость учит, что в каждую Эпоху происходит нисхождение божественных существ с другого плана, добровольно принимающие бремя воплощения в человеческой форме во благо Людей. Их называют по разному – Аватарами, Спасителями, Бодхисаттвами. Я склонен усматривать подобную доктрину в толкиеновских Магах, пришедших из-за Моря, когда Саурон начал вновь возрождаться в Третью Эпоху («Сильм», стр. 299 – 300). По рассказам Эльфов, они были посланниками Валар. Предательство Сарумана, конечно, не находит себе аватарических параллелей, но скорее в более мелком масштабе напоминает невежественного Демиурга гностиков, Йалдабаофа, убедившего себя в своем собственном превосходстве и отринувшего наличие каких-либо божеств превыше себя, поработившего человечество ради удовлетворения собственной жажды власти. Гэндальф, с другой стороны, как многие другие боги-спасители и герои, живет служением, лишенным всяких личных амбиций. Подобно Гераклу, Орфею и Христу, он проходит через врата смерти; подобно Дионису и Аттису, он возрождается к жизни в преображенном виде, после чего он уже не уходит из жизни, как простой смертный, но, исполнив порученную миссию, покидает навсегда круги Средиземья. Такое существо – одновременно человек и божество: он обладает сверхсилой и знаниями, но ему не позволено использовать их ни ради собственной выгоды, ни с целью изменить судьбу других. (Гэндальф, к примеру, мог предупредить Боромира об опасностях, к которым привели его амбиции.) Он не может принуждать – только привлекать последователей, признающих его высшие мудрость и достоинство, и идущих за ним по своей свободной воле. Описывая характер Мага, Толкиен удивительным образом сумел изобразить, каким может быть такое просветленное существо. Нельзя не быть глубоко затронутым смирением Гэндальфа, его сострадательностью, чувством юмора и трагическими обстоятельствами того, какую тяжкую ношу ему приходится взваливать на себя.

         Ряд монархов, занимавших ключевое для судьбы человечества положение, может быть отнесен к «малым аватарам». Таким, конечно же, является Арагорн: тип совершенного Правителя, действующего в товариществе с Гэндальфом, своим духовным наставником, каждый их которых занят своей собственной сферой компетенции на благо мира. Арагорн – человек действия, призванный к суровой жизни воина и нелегким обязанностям короля; путь Гэндальфа – путь прозрения и созерцания, лишь эпизодически пересекающийся с магическим действием в тех случаях, когда физические средства иссякли. Причем даная пара, столь наглядным образом демонстрирующая духовный авторитет и мирскую власть, не придерживается какой-либо конкретной традиции, поскольку религия жестко отделена от контекста «Властелина Колец». Гэндальф может быть Магом: он определенно не Понтифик. Очевидным образом, попытка наделить обитателей Средиземья религией будет граничить с пародией или даже, в римско-католическом сознании Толкиена, с богохульством. Написать работу, обладающую духовной ценностью и диссоциированную от любого религиозного сознания – достижение, заметное для времен Модерна. (Можно назвать достаточное число подобных за последние двести лет.) Это, еще раз, служит примером сверхординарной функции, взятой на себя Искусством в наши дни. Если его предназначение – на тонком уровне посеять в человеке семена духовного знания, такой процесс должен происходить автономно, не неся над собой знамя той или иной традиции. Ибо те, кто и так принадлежит традиции, обладают куда более эксплицитными средствами, и Искусство сопутствует им.

         В сердцевине толкиеновского эпоса, как и нашего, находится квест индивидуального существа. Воображаемый автором космос, со всеми его иерархиями и циклами, представляет собой лишь фон, на котором развертывается индивидуальная свобода – божества ли, хоббита ли. Удалить эту тему – и оставшийся сюжет покажется не менее безжизненным, чем часовой механизм. Подлинный гений Толкиена, по моему, в его способности передать напряжение – и сбалансированность – между предопределением и свободной волей, между коллективным роком и личным выбором. Пробираясь через его литературную канву, наполненную событиями, можно особенно сильно ощутить то, что я бы назвал «паутиной Кармы». Это не просто судьба, с которой рождаются: но судьба, конструируемая в каждый новый момент времени. Человеческое состояние само по себе – и даже последовательность Эпох – представляют собой кармические обстоятельства, вызванные эонами волевой активности; но насколько индивидуальное существо может казаться пленником таких обстоятельств, настолько же он свободен в своих реакциях, которые, в свою очередь, обуславливают его будущее состояние, тем самым влияя на ход развития всего мира. Размер и масштаб толкиеновской истории позволили ему передать читателю подобный подход к жизни. Если его труд несет в себе какую-то одну основную тему, то я бы сказал, что это – отношение между индивидуальным действием и космическим процессом. А это – наивысшая похвала для любого произведения искусства.

 


Джослин Годвин. Толкиен и Примордиальная Традиция (3)


         Толкиен наделяет Людей уникальным статусом и отношениями со смертью, которые, похоже, находят ближайшее отражение в Буддизме. Среди всех существ Вселенной, согласно буддийской доктрине, только Люди могут достичь Просветления и финального освобождения из Колеса Существования. Даже боги-долгожители, живущие блаженстве в течение мириад лет, в конце концов должны низойти и принять человеческое воплощение, чтобы стать просветленными, иначе же они будут и далее перерождаться в Колесе на более низких и даже адских уровнях. Когда Илуватор решил создать Людей, он обещал им дать новый дар: «И пожелал он, чтобы сердца Людей искали за пределами мира и не находили там покоя; но будет им дано творить свою жизнь, посреди сил и возможностей мира, за пределами Музыки Айнуров, которая для всех прочих вещей подобна року» («Сильм», стр. 41). «И благодаря этому дару свободы лишь краткий срок живут дети Людей в мире, и не привязаны они к нему, и скоро из него уходят. А Эльфы не знают смертной их судьбы, дара Илуватора, которому, по истечении Времен, даже Силы будут завидовать» («Сильм», стр. 42).

         Этот дар смерти, таинственный и превосходящий даже воображение Айнуров, как минимум предполагает возможность высшего избавления. «Некоторые говорят», согласно более позднему фрагменту, что Люди, умирая, направляются в чертоги Мандоса (место обитания айнурского аналога Плутона – Намо); но их место ожидания там не совпадает с тем, что у Эльфов, и из всех подвластных Илуватору лишь Мандос, кроме манве, знает, куда уходят они после того, как их собирают в молчаливых тех чертогах по ту сторону Внешнего Моря. Никто еще не возвращался обратно из жилищ мертвых («Сильм», стр. 104 – 105). Язык, которым Толкиен описывает сонм Людей в этих залах, напоминает католическое Чистилище, и весь вопрос посмертной судьбы Человека, как он себе его видит, может рассматриваться как отражение католической точки зрения. Многое зависит от конкретного способа, которым сочувственно настроенный критик примирит существующие на этот счет западные и восточные доктрины, подразумевая наличие в их основе единой традиции и единой истины.

         Эльфы, не в пример Людям, совечны Земле («Сильм», стр. 42). Их окончательная судьба также неоткрыта, но сомнительно, чтобы она была подобна судьбе Людей. Эльфы покидают Землю ради чертогов Мандоса, если тела их подверглись повреждению или они слишком утомлены от мира, но они могут вернуться обратно («Сильм», стр. 42). Нельзя не задуматься о посмертной судьбе Хоббитов и о том, был ли выбор Фродо пути на Запад его высшим самопожертвованием, подобно обету Боддхисаттвы, привязавшим его к миру столь долго, сколь он существует.

         Космос, рожденный песней и затем созижденный Айнурами, лишь один такой возможный, и он имеет определенный конец. В одном месте («Сильм», стр. 42) делается намек на Вторую Музыку Айнур, к исполнению которой присоединятся и Люди; может ли здесь идти речь о «новых Небесах и новой Земле»? Похоже, что подразумеваются последовательные творения, подобно Манвантарам индуистской доктрины: великим циклам, после которых все вещи возвращаются в «пралайю», не-манифестированное состояние. В рамках такого периода Пураны насчитывают упорядоченную иерархию циклов внутри циклов, чей принцип также возникает в книгах Толкиена – как различные Эпохи мира. Его взгляд на историю цикличен, хотя в пределах каждого поворота колеса время кажется линейным и поступательным. Первая Эпоха завершилась с низвержением Мелькора в его инкарнированной форме – Моргота; Вторая – падением Нуменора и первой диссолюцией морготовского вассала, майяра Саурона; Третья – с осуществлением Фродо своего квеста; в Четвертой же, как нам дают понять, живем мы с вами.

         Каждая Манвантара в системе Пуран делится на четыре Века: Крита-Юга, Трета-Юга, Двапара-Юга и Кали-Юга. Греки использовали более красноречивые эпитеты – Золотой, Серебряный, Бронзовый и Железный Века. В обеих мифологиях подразумевается, что святость и благолепие Земли и ее обитателей находятся на пике в Золотом Веке, после чего они приходят в упадок в ускоряющемся темпе, пока не наступает Железный Век, самый короткий и презренный из всех, в течение которого человеческая жизнь, также соответственным образом укороченная, усугубляется войнами, эпидемиями, голодом и всеми несчастиями, которые только могут явится на планете вследствие неправедности. Затем, в самый темный час, наступает Апокастасис и вновь возвращается Золотой Век. В каждой из толкиеновских Эпох происходит увеличение Зла, что ведет к кровавому конфликту, после которого наступает пора мира и благоденствия. Заключительные главы «Властелина Колец» со все определенностью представляют новый Золотой Век. Но, разумеется, Зло никогда не бывает окончательно побеждено: подобные катаклизмы отмечены периодическими разрешениями диссонанса во временный консонанс. Лишь в конце Манвантары прекратятся все конфликты, но как и когда это произойдет, не знают даже Айнур.

 

(продолжение следует)