Category: эзотерика

Category was added automatically. Read all entries about "эзотерика".

С.Х.Наср о встрече с Юлиусом Эволой


«Хотя Цолла не был связан с Юлиусом Эволой, он однако организовал мне встречу с самым известным крипто-традиционалистским автором Италии, который представлял из себя весьма противоречивую фигуру в силу своей поддержки Муссолини во Вторую мировую войну. Я к тому времени прочел несколько книг Эволы, многие из которых теперь уже переведены на английский и вызывают определенный интерес в философских кругах. Но, основываясь на его образе как выразителя традиционных доктрин, включая йогу, я был удивлен увидеть его, покалеченного в результате взрыва бомбы в 1945 году, проживающим в центре Рима в больших старинных апартаментах, строгих и довольно темных, и где отсутствовали предметы традиционного искусства, которые я ожидал там увидеть. У него был пронизывающий взгляд и он смотрел прямо на меня, в то время как мы говорили о рыцарской инициации, мифах и символах Древней Персии, традиционной алхимии, герметизме и других подобных вещах. Превознося античных римлян и их добродетели, он презрительно отзывался о современных итальянцах. Когда я спросил, что случилось с теми самыми римскими добродетелями, в ответ было сказано, что они переехали на север, в Германию, а тут остались итальянские привратники, напевающие “o sole mio”! Похоже также, что у него отсутствовали серьезные знания или интерес касательно эзотерического Христианства и, кажется, он отказывался признавать в Христианстве наличие интеллектуального течения. Было поразительно видеть итальянца, находящегося в паре минут от Ватикана, обладающего глубочайшими познаниями в различных эзотерических философиях, от греческой до индийской, и настолько невосприимчивого к внутренней реальности той традиции, которая находится так рядом с домом».

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

Послегомеровская Греция дает много примеров воссоздания покоренного изначального субстрата и его восстания против собственно эллинского элемента. Вновь возникли типичные для более старых цивилизаций хтонические темы – из-за контактов с соседними культурами, внесших вклад в их возрождение. Пик кризиса пришелся на седьмой-шестой века до н.э. В это время стала превалировать дионисийская цивилизация – очень значимый феномен, учитывая, что его появление было подготовлено благодаря женскому элементу. Его универсальное значение нами уже обсуждалось; в настоящем же контексте укажем лишь, что данный смысл сохранился даже несмотря на переход от диких фракийских форм к эллинизированному орфическому Дионису, который по-прежнему рассматривался как подземное божество, связанное с Геей и хтонической ипостасью Зевса. Более того, если в чудачествах и экстазах фракийского дионисизма реальный опыт трансцендентного все же мог, подобно вспышке, состояться, то в орфизме мы наблюдаем лишь медленное, но поступательное превалирование пафоса, подобного тому, который разделяют друг с другом все «человеческие, слишком человеческие» религии, основанные на искуплении.

Подобно тому, как иудей ощущает себя проклятым из-за падения Адама, которое понимается им как «грех», точно так же и орфик чувствует необходимость искупить преступление титанов, пожравших божество. Крайне редко задумывается он об аутентичной «героической» возможности, предпочитая вместо этого ожидать даров исцеления и освобождения от телесности, грядущего от некоего «спасителя» (который неизменно подвержен тому же самому року умирания и воскрешения, что и растительные и годичные божества [9]).

Это «инфекционное заболевание» – в виде комплекса вины в сочетании со страхом перед наказаниями в загробной жизни и недостойной жаждой эскапистского освобождения, укорененной в низшей и страстной части индивидуального бытия – никогда не поражало Грецию в лучшие годы ее истории; подобное «заболевание» носило откровенно анти-эллинский характер и было вызвано внешними влияниями [10]. То же относится и к усилившемуся акценту, обнаруживающемуся в поздних греческих цивилизации и обществе, на эстетике и чувственном восприятии, как то демонстрирует преобладание ионических и коринфских форм над дорическими.

[9] Геродот («История», 2.81) не отличает Орфея от Вакха; если Дион Кассий («Римская история») и сообщает об изменениях, которые Орфей предположительно внес в оргиастические ритуалы, то это может касаться перемен в пифагорейском смысле (Орфей как музыкант или идея гармонии), но не меняет фундаментального характера. Согласно некоторым, Орфей прибыл с Крита, т.е. из атланто-пеласгического центра; другие, отождествляя его с самим Пифагором, видят в нем потомка атлантов.

[10] Гаррисон (“Prolegomena to the Study of Greek Religion”) идентифицирует те празднества, в которых доминировала женская тема, с формами магических ритуалов очищения, типичных для древнего хтонического культа; вероятно, они являлись зародышем определенного аспекта Мистерий. Очищение и искупление, практически неизвестные олимпийскому культу, стали главенствующими мотивами у низшего субстрата. Позднее имели место своего рода компромисс и сублимация. Как только была утрачена аристократическая идея божественности как природного состояния (герои являлись таковыми в основном в силу своего божественного происхождения), осталась концепция смертного человека, жаждущего бессмертия; далее древний магический и экзорцистский момент очищения/искупления ассимилировался в форму морального очищения и искупления, как в декадентских аспектах Мистерий, предшествовавших Христианству.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

В отличие от хтонического ритуала, имеющего отношение к аборигенному и пеласгическому слою, которому были присущи страх перед демоническими силами (δεισιδαιμονία) и всепоглощающее чувство «инфецированности» злым началом, от которого необходимо избавиться, или ощущение трагической стихии, которое нужно гнать прочь (ποποπμαί), олимпийский ахейский ритуал имел дело исключительно с такими взаимоотношениями с богами, которые носили ясный и точный характер, и боги мыслились в позитивном ключе как принципы благотворных влияний, общение с которыми не привносит элемента ужаса, а, напротив, содержит черты и «свойскости», и достоинства, присущие отношению “do ut des” в высшем его смысле [7]. Судьба (т.е. Гадес), стерегущая большую часть живущего в «темную эпоху» человечества, не пугала этих мужественных людей, но встречала с их стороны холодное и бесстрастное противостояние. Высшие чаяния этих «малых числом» обретали покой в чистоте пламени, которому ритуально предавались (для окончательного освобождения) тела героев и великих вождей, в обряде кремации, противоположном погребальным практикам, символизирующим возвращение в утробу Матери-Земли, которые обнаруживаются у представителей до-эллинских, пеласгических популяций [8]. Мир древней ахейской души не ведал пафоса избавления и «спасения»; в нем игнорировались всяческие экстазы и мистические восхождения. Здесь также важно различать дифференцированные части того, что кажется единым целым; необходимо восстановить в своих антитетических истоках, что из них внутри эллинской цивилизации к чему относится.

[7] См. J.E.Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion (Cambridge, 1903), 4-10; 120; 162. Данная работа содержит несколько ценных наблюдений относительно оппозиции в рамках греческой религии между ахейским олимпийским и хтоническим ритуалами.

[8] См. W.Ridgeway, Early Age of Greece (506 и далее; 521-525), где противопоставляются кремационные практики северного арийского происхождения и погребальные – греко-пеласгического; такое различие отражает уранический и теллурический взгляды на потусторонний мир. Кремация тел применялась теми, кто жаждал раз и навсегда избавиться от психических остатков «умершего», поскольку эти остатки рассматривались как злотворные, или теми, кто представлял душу «героя» обитающей в месте, тотально отдаленном от Земли; данного места можно достичь лишь через уничтожение последних связей с жившим (т.е. трупом), словно через радикальное очищение. Погребальный ритуал выражает идею возврата «земли к земле» и зависимости от истоков, понимаемых теллурически. Во времена Гомера данный обряд был практически неизвестен, равно как и понятие «ада» и адских мук.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Эллинский цикл.

Продолжение.

В другом ракурсе, следы победы новой цивилизации над старой видны в «Эвменидах» Эсхила. На собрании богов, призванных вынести приговор Оресту, который, мстя за отца, убил свою мать Клитемнестру, четко проявляется конфликт между мужской и женской правдой. Аполлон и Афина выступают против ночных женских божеств (эриний), жаждущих для Ореста возмездия. Если в «Эвменидах» заявляется, что можно иметь отца, не имея матери (ссылка на символическое рождение Афины и противопоставление материнству примордиальных дев, не нуждавшихся в партнере), то цель этого – подчеркнуть высший идеал вирильности и идею духовного и чистого «генезиса», свободного от натуралистического плана, где верховенствует право и статус Матери. Таким образом, оправдание Ореста знаменует триумф нового закона, нового обычая, нового культа и нового права – вот на что жаловались эвмениды, хтонические женские божества со змеями вместо волос, дочери Ночи и символ древней до-эллинской эры. Знаменательно, что местом, где выносится божественный приговор, в трагедии Эсхила является священный холм Ареса, расположенный в бывшей цитадели амазонок, перебитых Тесеем.

Олимпийская концепция божественного была одним из наиболее характерных проявлений «нордического света» среди эллинов; это был взгляд на символический мир бессмертных и сиятельных сущностей, отрешившихся от низших регионов земного бытия и всего подверженного становлению, хотя иногда богам и приписывалось то или иное «происхождение»; это была позиция по отношению к сакральному как к чему-то такому, что – по принципу аналогии – ассоциируется с ясными небесами и снежными вершинами, подобно эддическому Асгарду и ведической горе Меру. Идеи же, касающиеся: а) Хаоса как примордиального принципа и его первых манифестаций – Ночи и Эреба – как истоков дальнейших поколений, включая Свет и День; б) Земли как универсальной Матери, существовавшей прежде своего небесного супруга; и, наконец, в) всего потока хаотического становления, умирания, превращений, приписывавшихся даже божественной природе – все идеи эти, в действительности, не эллинские, но скорее выдающие собой пеласгический субстрат в синкретической системе Гесиода.

Древней Элладе была известна и олимпийская, и героическая темы. «Герои» понимались как те, кто превосходит смертную и человеческую природу, они рассматривались в виде полубогов, причастных тому же самому олимпийскому бессмертию; дорийский и ахейский герой часто становился таковым благодаря действию, а не кровному родству с племенем богов (т.е. не в силу унаследованного сверхъестественного статуса). Его бытие носило целиком эпический характер, подобно персонажам, обнаруживаемым в более близких к нам по времени циклах. Оно не знало ни мистической лишенности «южного света», ни возвращения во всепорождающую космическую утробу. Победа (Ника) венчает на Олимпе дорического Геракла, наделенного чистой вирильностью, незамутненной титаническим элементом. Идеальным типом представлялся не Прометей – его эллины рассматривали как поверженного противника Зевса-победителя пеласгических божеств [6] – а анти-гинекократического Геракла, одержавшего триумф над титаническим элементом; освободившего Прометея после принятия им стороны олимпийцев; уничтожившего амазонок; нанесшего рану самой Великой Матери; получившего яблоки Гесперид после победы над драконом; принявшего ношу Атланта и функцию «полюса», не в качестве кары, но испытания; и, через пламя, перешедшего из земного существования в олимпийское бессмертное бытие. Божества, страдавшие и умершие для того, чтобы вновь вернуться к жизни, подобно растениям, производимым землей, равно как и божества, персонифицирующие страсть мятущейся и сломленной души, были абсолютно чужды этой примордиальной духовности.

[6] Олимпийский Зевс, после победы над титанами и их союзниками, заключил их в Тартар или Эреб, служивший и местом, где пребывал в плену «Атлант», а также обиталищем Гекаты, являвшейся одной из форм пеласгийской Богини.

Продолжение следует.

Йарвен Бен-Адар

Эльфийское имя Тома Бомбадила - Йарвен Бен-Адар. Но на иврите "бен" значит "сын", а "адар" - название весеннего месяца (на который, к слову, приходится Пурим).

Адар - месяц непростой. В високосные годы в еврейском календаре присутствуют два адара: "адар алеф" и "адар бет" (или "шени" - "второй"). Характерно, что само имя "Том" происходит от арамейского "te'oma", означающего "близнец".

Но вернемся к месяцу. Иудейский мудрец XI века рав Эфраим считал:

"Второй адар не имеет собственного знака Зодиака, а потому никакое колдовство не властно над рожденными во втором адаре".

Кольцо Всевластия, как известно, власти над Томом Бомбадилом не имело.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение

Фундаментальной вехой в истории Рима стала революция римского патрициата в 509 году до Р.Х., в результате изгнания второго Тарквиния положившая, наряду с убийством Сервия, конец иностранной династии и сломившая иго предшествовавшей цивилизации – практически в то же время, когда в Афинах произошли свержение народных тиранов и дорическая реставрация (510 год до Р.Х.). После этого не так уж важно отслеживать перипетии внутренней борьбы, искажения смысла патрицианского сопротивления и наступления в Риме плебейской узурпации. Центр сместился изнутри вовне. Мы должны рассматривать не столько компромиссный путь, по которому вплоть до периода Империи протекала преемственность ряда институтов и законов, сколько «миф» исторического становления римского величия. Несмотря на сохранение или инфильтрацию в социальную ткань Рим чужеродных и южных элементов, те политические институты, которым эти элементы были присущи изначально, привнести не удалось; фактически, подобные попытки либо беспощадно пресекались, либо начисто замещались иной, антитетической, более благородной цивилизацией.

О чем следовало бы поразмыслить в этой связи, так это о заметном, просто необычном остервенении, с которым Рим уничтожал центры предыдущих цивилизаций, особенно этрусской, начисто стирая следы их господства, их обычаев и даже их языка. И Альба, и Вейи (город Царицы Юноны), и Тарквиния, и Лукомония – все исчезли из анналов истории (41). В этом разрушении мы находим ощущение исполненного предопределения, не просто засвидетельствованного, но методически реализованного руками той расы, которая всегда верила, что своим величием и счастливой фортуной она обязана божественным силам. Следующим обреченным пасть городом была Капуя, сосредоточие южной слабости и сибаритства, олицетворение «культуры» эстетствующей афродитической Греции, не затронутой более дорическим импульсом; этой цивилизации суждено было увлечь за собой и обессилить некоторый сегмент римского патрициата. Особенно остро две данные традиции схлестнулись друг с другом в годы Пунических войн, будучи представлены конкретными политическими силами и реалиями. Вслед за Бахофеном (42) мы можем заявить, что после разрушения Карфагена (146 год до Р.Х.), града Богини (Астарты – Танит) и Царицы (Дидоны), пытавшейся завлечь в сети соблазна легендарного прародителя римского нобилитета, Рим перенес центр исторического Запада из зоны действия теллурических мистерий в солнечный мир Отцов. Изначально невидимое семя «римской расы» актуализировало такую внутреннюю жизненную формацию, что ее этос и закон консолидировали данный концепт несмотря на непрерывное субтильное воздействие противостоящего элемента. Воистину, римское право победителей, вкупе с мистическим взглядом на победу, было самым радикальным образом противоположно этрусскому фатализму и любому созерцательному самоотречению. Мужественная идея государства укоренилась как оппозиция любой иератической, деметрической форме, сохраняя при этом в каждой своей структуре аромат всего сакрального и ритуального. Данная идея укрепляла души и делала жизнь неизмеримо выше, чем любое природное начало. В упомянутых нами ранее традиционных формах развился аскетизм действия; он придавал даже корпоративным организациям ощущение дисциплины и милитаристского стиля. Роды (gentes) и семьи (familiae) организовывались в соответствии со строгим патриархальным правом; в сердцевине социума пребывали отцы (patres), являвшиеся для своих домочадцев, клиентов и рабов священнослужителями сакрального огня, арбитрами справедливости и военными предводителями, а также теми отчетливо зримыми элементами, из которых слагался римский Сенат. Само понятие “civitas”, воплощавшее в себе закон, являлось ни чем иным, как ритмом, порядком и числом; мистические числа 3, 10, 12 и кратные им лежали в основе политического деления.

(41) Пиганьоль верно отметил, что война Рима против города Вейи представляла собой борьбу Аполлона с Богиней; похоже, что аполлонический смысл придает ей и Ливий (5.23.5 – 5.23.8), сообщая, что Камилл после завоевания этого города стал считаться солярным божеством.

(42) В эпизоде, когда Рим, следуя «Сивиллиным книгам», для победы над Ганнибалом принял у себя фригийскую Великую Богиню (подобно тому, как ранее, после поражения у Тразименского озера, - азиатское божество проституции), Бахофен усматривает боязнь окончательного пренебрежения материнским принципом из-за тотального посвящения всего и вся исключительно вирильному принципу «империума». Возможно. Но, с другой стороны, мы не должны забывать, что, по мнению римлян, войну нельзя по-настоящему выиграть, если не эвоцировать и не привлечь на свою сторону богов противника: а фригийская Великая Богиня являлась копией карфагенской Танит. Лишь позже культ ее был инкорпорирован в римскую религию, получив особое распространение в плебейской среде.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение.

Тот факт, что подобные элементы Рим частично инкорпорировал в науку авгуров, являвшуюся прерогативой патрициата, и позволил этрусским гаруспикам практиковать свое искусство, не чураясь советоваться с ними, демонстрирует не только то, что вещи, будучи интегрированы в контекст иной цивилизации, могут приобрести иной смысл, но и что подспудно в римском мире зачастую имелось место для компромисса и антитезиса, которые временами актуализировались и становились очевидными. На самом деле, восстание против Тарквиниев представляло собой восстание аристократического Рима против этрусского компонента; изгнание этой династии ежегодно отмечалось в Риме праздником, похожим на тот, которым персы поминали мегафонию, т.е. уничтожение мидийских жрецов, узурпировавших царство после Камбиза.

Римляне всегда относились к гаруспикам с недоверием и опаской, как если бы те были оккультным противником Рима. Среди множества эпизодов этих непростых взаимоотношений можно вспомнить, как когда-то гаруспики, преисполненные ненавистью к Риму, требовали закопать статую Горация Коклеса; однако после того, как статуя, вопреки гаруспикам, была воздвигнута на самое возвышенное место и Рим был облагоденствован, гаруспикам предъявили обвинение в предательстве и, после их признания, казнили.

Таким образом Рим дистанцировался от того, что лежало в основе италийских народностей, все еще связанных с духом древних южных цивилизаций, проявив тем самым новый импульс, который трудно свести к тому же самому базису. Импульс этот, однако, мог проявить себя только в тяжелой борьбе, одновременно внутренней и внешней, и посредством целой серии реакций, адаптаций и трансформаций. В Риме воплотился идеал побеждающей вирильности. Эта вирильность проявляла себя в доктрине государства и понятиях “auctoritas” и “imperium”. Государство пребывало под эгидой олимпийских богов (особенно Юпитера Капитолийского, беспристрастного, суверенного, нерожденного и не связанного какими-либо мифами или чередой поколений) и изначально было неотделимо от инициатической мистерии Царства (adytum et initia regis), которая считалась недоступной простолюдину. “Imperium” (не в гегемонистском и территориальном смысле слова) понимался в категориях могущества и таинственной, грозной силы приказания, бывшей прерогативой не только политических вождей (в ком она сохранила свой нематериальный характер по ту сторону зачастую иррегулярых и фальшивых технических приемов для ее достижения), но и среди патрициев и отцов семей. Подобная же духовность была отражена в римском символе огня, а также в строгом патерналистском праве и положениях закона, которые Вико не побоялся назвать «героическим правом», поскольку они несли в себе римскую этику чести и верности. Эта этика ощущалась столь сильно, что, согласно Ливию, со временем стала характерным «ярлыком» римского народа; в то время как недостаток fides и следование капризам судьбы характеризовало тех, кого римляне именовали «варварами» (31). Характерно, что ранние римляне воспринимали сверхъестественное как numen (чистую мощь), а не deus; это отражает определенный духовный подход. Другими характерными для римского мира чертами было отсутствие пафоса, лирики и мистицизма по отношению к божественному, четкое законодательное регулирование необходимых ритуалов, чистый и трезвый взгляд на вещи. Отражая вирильный и «магический» подход (32), данные темы созвучны ранне-ведическим, древнекитайским и древнеиранским лейтмотивам, а также ритуалам ахейско-олимпийского типа. Римская религия всегда была безразлична к вопросам отрешения души в Боге и показному поклонению; она сдерживала, если нужно – силой, все, что принижало то суровое достоинство, которое свойственно взаимоотношениям между civis Romanus и божеством. Хотя этрусский компонент пытался оказать влияние на плебейский общественный стратум, вводя пафос устрашающих образов подземного мира, Рим, в своих лучших чертах, остался верен героическому мировоззрению, характеризующему раннюю Элладу. Рим знал и персонифицированных героев, но ему была известна и та невозмутимость, которая присуща смертным, не ведающим ни страха, ни надежд по поводу загробной жизни, неспособных изменить долгу, fides, героизму, порядку и господству. Доказательство тому – теплый прием, который был оказан эпикурейской доктрине Лукреция, где объяснение реальности в категориях естественных причин было направлено на преодоление страха перед смертью и богами и освобождение человеческой жизни через придание ей спокойствия и чувства безопасности. Ведь даже в учении эпикурейцев прослеживается такое отношение к богам, которое отражает олимпийский идеал непассивности и дистанцированной сущности, который мудрецы считали образцом для подражания.

(31) Ливий, 22.22.6. Fides – в различных формах, таких как Fides Romana, Fides Publica и т.д. – была одним из древнейших римских божеств.

(32) В данном контексте «магическое» понимается в высшем смысле этого слова и относится к официальной римской религии, которая, согласно некоторым, представляла собой чистый «формализм», лишенный религиозного пафоса; напротив, она выражала древний закон чистого действия. Преследование римлянами магов и астрологов касалось лишь низших религиозных форм, зачастую искусственных. На самом деле, магический подход, понимаемый как приказ или действие, наложенное на невидимые силы посредством чистого детерминизма ритуала, являлся сутью ранней римской религии и римского отношения к сакральному. Позже римляне, хотя и противопоставляли себя народным и искусственным формам магии, продолжали с огромным уважением относиться к патрицианскому культу и функциям теурга, которому приписывали достоинство и аскетическую чистоту.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение.

Даже если полной уверенности в прямом родстве пеласгов и этрусков и нет (26), последние – а перед ними Рим находится в долгу, как считают некоторые – демонстрируют черты теллурократической и лунно-жреческой цивилизации, которые трудно примирить с центральным смыслом и духом Римского мира. Верно, что, подобно ассирийцам и халдеям, этруски, помимо теллурических сил плодородия и различных «матерей природы» почитали также уранический пантеон мужских божеств, во главе которого стоял Тиния. Но, тем не менее, эти божества (dii consentes) весьма отличались от богов Олимпа; они не обладали никаким реальным суверенитетом и скорее напоминали тени, подвластные безымянным оккультным силам, заслоняющим собой все прочее и подчиняющее все законам “dii superiors et involuti”. Этрусский «уранизм», таким образом, проявляет южный дух в той же фаталистической и натуралистической манере, что и пеласгический взгляд на рожденного Зевса, подчиняющегося стигийскому царю Плутону – владыке подземного мира. Покорность всех существ, даже божественных, принципу, который, подобно земной утробе, сторонится света и чье право властвует над всеми его порождениями, типична для духа Юга. Так мы видим возвращение тени Изиды, предупреждавшей: «Никто не сможет отменить то, что я сделаю законом» (27), и тех эллинских богинь, творений Ночи и Эреба, которые воплощают судьбу и верховенство естественного права. Одновременно, демонический и магический аспект, игравший свою роль в этрусском культе посредством форм, контаминировавших собой солярные мотивы и символы, указывает на место, которое в этой цивилизации играл доиндоевропейских элемент, причем даже в своих низших характеристиках.

(26) Наиболее распространенное в императорском Риме предание приписывает этрускам азиатское происхождение, что можно суммировать словами Сенеки: “Tuscos Asia sibi indicat”. Есть мнение, что этруски относятся к народу турша – одному из «народов моря», обитавшего где-то в Восточном Средиземноморье и нападавшего на Египет в конце XVIII династии. Согласно более недавней и правдоподобной точке зрения, этруски являлись потомками народа, жившего до появления италийских «ядер» с севера; их ареол простирался от Испании вдоль Тирренского моря, через Малую Азию до Кавказа (от басков до лидийцев и хеттов); в таком случае они принадлежат атланто-пеласгийскому кругу. Другие ученые, наподобие Альтхайма и Моссо, говорят о родстве между этрусской и минойской цивилизациями – не только из-за привилегированной роли, которую играли женщины в вопросах культа, но и ввиду сходства в архитектуре, искусстве и обычаях.

(27) Дион Кассий. Римская история, 1.27. См. также М.Паллотино. Этрускология, 175 – 181 (Милан, 1942). Этот автор, помимо «отказа и чуть ли не отречения от духовной деятельности человека пред лицом божества», отмечает также мрачный и пессимистический взгляд этрусков на загробный мир, которому были чужды какие-либо надежды на бессмертие и небесное существование, пусть даже для самых выдающихся людей.

На самом деле, у этрусков в момент возникновения Рима было весьма немного героических и солярных черт. Мир им виделся исключительно в угрюмых, черных тонах; помимо страха перед загробным миром, они были настолько одержимы неизбежностью судьбы, что даже оставили пророчество о гибели своего собственного народа (28). Объединение таких тем, как «эрос» и «смерть», очень характерно для этрусков: они с неиссякаемым безумством предавались потоку жизни, впадая в экстазы, регулируемые инфернальными силами, о присутствии которых напоминалось постоянно. Жреческая элита этрусских кланов (lucomoni) считала себя детьми Земли; хтоническому демону (Тагесу) традиционно приписывалось учреждение этрусской науки или aruspicina. Данная наука, тексты которой преполняли изучающих ее «страхом и ужасом», принадлежала типу фаталистического, лунного знания, характерного для халдейского жречества, которое затем передалось хеттам; aruspicina демонстрирует явные аналогии с ним даже чисто с технической точки зрения, касающейся некоторых процедур (30).

(28) Относительно пафоса загробной жизни Г.Де Санктис в «Истории римлян», 1.147 объясняет, что характерным качеством этрусской души был «страх перед загробной жизнью, выражавшийся через представления о кошмарных демонах, подобных чудищу Тухулха, и через макабрические изображения, предваряющие собой средневековые аналоги».

(29) Овидий. Метаморфозы, 15.553.

(30) Согласно Пиганьолу, в методике римских гаданий присутствовало противопоставление уранического патрицианского ритаула авгуров хтоническому ритуалу этрусских гаруспиков.

Продолжение следует.

Юлиус Эвола. Римский цикл.

Продолжение

О связи между италийскими цивилизациями, посреди которых вырос Рим, и их остатками в ранний римский период, с одной стороны, и с другой – типом южных цивилизаций в его афродитической и деметрической вариациях свидетельствует многое. (21)

(21) Работы Бахофена продемонстрировали схожесть цивилизаций Восточного Средиземноморья. Моссо отметил общее соотношение между эгейской (догреческой) и италийской (доримской) цивилизациями.

Культ Богини, который в Греции был характерен для пеласгического компонента, со всей вероятностью играл важную роль среди сикулов и сабинян. Величайшим божеством последних была хтоническая богиня Фортуна, проявлявшая себя, кроме того, в таких формах, как Орта, Ферония, Весуна, Герунта, как Оры, как Гера, Юнона, Венера, Церера, Благая Богиня (Bona Dea), Деметра – каждая из которых представляет собой перевоплощение одного и того же божественного принципа. Старейший римский календарь был лунным, и ранние римские мифы изобилуют женскими персонажами: Милостивая Мать (Mater Matuta), Луна, Диана, Эгерия – более того, в преданиях о Марсе-Геркулесе и Флоре, Геркулесе и Лаврентии, Нуме и Эгерии и других на заднем плане звучит архетипическая тема подчинения мужского принципа женскому. Эти мифы произошли от доримских сказаний, таких как этрусская сага о Танаквили, в которой раскрывается образ царицы азиатско-средиземноморского типа – его Рим попытался избавить от афродитического налета и трансформировать в символ всех материнских добродетелей. Подобные преобразования, осуществлявшиеся в римскую эпоху по отношению ко всему, что не соответствовало римскому духу, все же не позволяет окончательно освободить новый стратум мифа от более строгого, отражающего цивилизацию, противостоящую Риму; данный стратум распознается в наследовании царской власти по женской линии или в возвышении женщины у трона (типичные черты начального Рима), особенно в связи с чужеземными династиями и царями, носящими плебейские имена. По легенде, Сервий Туллий, добившийся власти благодаря женщине и ставший поборником прав плебеев, был незаконно зачат во время одного из многих оргиастических праздников, отмечавшихся рабами, которые посвящали себя культу южных божеств (хтоническая ипостась Сатурна, Венера, Флора) и праздновавших возвращение человечества ко всемирному братству, а также промискуитет во имя Жизни-Матери.

(22) Согласно Ливию (1.34), в культе Танаквили этрусские женщины выполняли роль жриц; это характерный признак пеласгической цивилизации.

Этруски и сабиняне сохранили следы матриархата. В их надписях (как и на Крите) часто присутствуют указания на родство по матери, а не по отцу, наряду с аттрибутацией женщинам особой добродетели, власти, значимости и свободы. Многие италийские города были названы в честь женщин. Обряды погребения и, в противоположность ему, кремации (оба из которых практиковались в древнеримском мире) представляют, по всей видимости, одно из множества свидетельств присутствия двух перекрещивающихся страт, отражающих, соответственно, деметрический и уранический взгляды на загробный мир; эти страты часто смешивались, хотя и сохраняли свои исключительные свойства (23). Бытовавшие в Риме материнская сакральность и авторитет (matronarum sancitas или mater princaeps familiae) является не столько римской особенностью, сколько доримским и гинекократическим компонентом, который при новой цивилизации подчинился отцовскому праву и тем самым занял положенное ему место. Это, однако, не помешало в ряде случаев и противоположному процессу: хотя римский Сатурн – Крон сохранил ряд исходных признаков, его стали изображать как теллурического демона, супруга Опс, Земли. То же верно и для Марса и разновидностей (зачастую противоречивых) культа Геркулеса. Веста, скорее всего, явилась женской версией (за счет южного влияния) божества огня, которое у арийских народов всегда носило мужские и уранические черты; со временем данная вариация даже стала ассоциироваться с Благой Богиней, которую почитали как богиню Земли и тайно поклонялись ночами. Сообщается, что мужчинам запрещалось участвовать в этом культе и даже – произносить имя богини (24). Предание приписывает царю неримского происхождения, сабинянину Титу Тацию, учреждение в Риме большинства хтонических культов, таких как Опс и Флоры, Ре и Юноны Куритской (Juno Curis), хтонического Крона, Дианы, Вулкана и даже ларов (25); равным образом Сивиллины книги (или libri fatales), имеющие азиатское, южное происхождение и близкие плебейскому компоненту римской религии, виновны в установлении культов Великой Матери и божеств хтонического круга: Дис Патера, Флоры, Сатурна и триады Церера – Либер – Либера.

(23) Римским родом (gens), сохранившим верность погребальному обряду, были Корнелии, чьим характерным культом было поклонение теллурической Венере.

(24) Древнейший пласт культа Благой Богини, божества, почитаемого в целомудренной деметрической форме, вновь всплыл наружу в эпоху римского упадка, когда ее культ стал ассоциироваться с разнузданным сексуальным промискуитетом. Что касается Весты, то точно также как материнское достоинство данной богини, при всем почитании, было в субординации перед авторитетом patres, так и ее культ подчинялся сначала верховному понтифику (pontifex maximus), а затем – императору. Помимо прочего, официальное поклонение огню во времена Ромула было доверено жрецам; прерогативой дев-весталок оно стало только по решению сабинянина, лунного царя Нумы. Император Юлиан («Гимн царю Гелиосу», 155а) в итоге восстановил солярный характер данного культа.

(25) Варрон, 5.74. В данном контексте лары должны пониматься в своем хтоническом аспекте. Было бы интересно рассмотреть смешение в римском погребальном культе теллурического элемента – этрусско-пеласгического реликта – и элемента «героческого», патрицианского. Также любопытно было бы проанализировать фазы пурификации, в поцессе которой лары утратили свой изначально доримский, теллурический (лары – «дети» Акки Ларенции, эквивалента Благой Богини) и плебейский (отличительной чертой культа ларов было то, что важную роль в нем играли рабы, которые временами выполняли даже официальные функции) характер, все больше приобретая черты «божественных духов», «героев» и душ тех, кто преодолел смерть. Ср. Августин «О Граде Божием», 9.11.

Продолжение следует

Р.Генон об исмаилитах

«Дом мудрости» («Дар эль-хикма») являлся, в эпоху Фатимидов, одним из исмаилитских центров; но, хотя он некоторыми западными авторами и называется – неверно – «великой ложей» - в нем не просматривается ничего общего ни с масонерией, ни с ее истоком (точнее было бы сказать «с ее истоками», т.к. у масонерии, в действительности, имеется более, чем один исток). Верно, что у исмаилитов имелись, и имеются до сих пор, инициации и степени посвящения, как и, например, у сирийских друзов, использующих определенные знаки, подобные тем, что используются в масонерии; но подобное сходство можно понемногу найти везде, и, если имеется общее происхождение, искать придется долго. С другой стороны, исмаилиты, друзы, нусейриты и проч. – не что иное, как секты (фирак), для которых всегда характерно некоторое смешение между экзотерическим и эзотерическим; в их инициациях присутствует некая «темная» сторона, вызванная их девиацией по отношению к аутентичной традиции. Это – альтерация, а не «источник» инициации. Подобные секты не имеют никакого отношения к истинным тарикатам…»

(из интервью журналу "Speculative Mason", январь 1937 года)